ПРЕССА РЕЦЕНЗИИ

Книга на выходные: бенефис Ивана Грозного в романе "Тайный год"

Подробнее на ТАСС: http://tass.ru/opinions/4032683

Михаил Гиголашвили "Тайный год"

Издательство АСТ, редакция Елены Шубиной, 2017

Иван IV, он же Грозный, относится к числу наиболее спорных фигур российской истории. Образец сурового, но справедливого государя — для одних, кровавый тиран — для других. Кажется, только Сталин вызывает более жаркие обсуждения. Константин Мильчин — о романе Михаила Гиголашвили "Тайный год", который неизбежно подбросит дров в костры дискуссий.

В 1575 году государь, царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич произвел рокировку. Царем назначил касимовского хана Симеона Бекбулатовича, а сам на год удалился в Александров. "Я ведь простой княжонок, Иванец Васильев Московский... Кто меня царем назовет — батогами одарю! <…> — А ежели прознаю, что царя Симеона татарской собакой, басурманом или еще каким бранным словом шельмуете — языки враз поотрубаю и псам выкину!" Эффективный менеджер взял отпуск, чтобы подумать о жизни и о себе, о стране и о подданных, наконец, вспомнить всех, кого убил.

Наверное, на этой книге стоит писать: "Не исторический роман". Конечно, с одной стороны, все формальности соблюдены: автор погружен в историю, пытается быть достоверным, не нарушать хронологию, старается писать языком эпохи. Но все же соответствие реалиям — это явно не главное в книге Гиголашвили. Это не исторический роман, это Иван Грозный у психоаналитика, причем психоаналитик — это тоже Иван Грозный. Он сам себя спрашивает и сам себе отвечает, сам погружает себя в воспоминания и сам себя из них выводит. И там везде кровь.

"Тайный год" — это моноспектакль с Иваном Грозным в главной и единственной роли, но на заднем плане проходят толпы людей, тех, кого уже умучили, кого еще умучают и кто все-таки выживет. Проплывают корабли купцов, сгорают и заново отстраиваются города, проносятся всадники. Но в центре действия все равно Иван с его грехами и неожиданными добродетелями.

У книги странный рассказчик. Это одновременно и Иван, и не Иван. Ближе всего аналогия с кино: субъективная камера, которая преследует царя, следует за ним по пятам, не отпускает, мучает, но не отстает.

Михаил Гиголашвили, элегантный джентльмен из Тбилиси, живущий в Германии и преподающий в Саарском университете, — особое явление в современной русской литературе. Из-за того, что он не погружен в нынешнюю языковую среду, его русский лишен современных наслоений. Он живет в русском языке и культуре, но одновременно смотрит на нее со стороны. Это позволяет ему использовать язык и литературные приемы так, как это не могут делать писатели, живущие в России.

Книги Гиголашвили выходят относительно редко, раз в три-четыре года. Но зато они в себя влюбляют. Причем книги совершенно разные и, соответственно, влюбляют они в себя совершенно разную аудиторию. Самые значительные тексты — это романы "Толмач" и "Чертово колесо".

"Толмач" (2003), шутливый, удалой, относительно короткий, взял читателей кавалерийским наскоком. Там речь шла о переводчике, который помогает немецким полицейским допрашивать беженцев из бывшего СССР.

"Чертово колесо" (2009) — роман масштабный по задумке и по объему, но поразительно легкий в чтении, описывал крах Советского Союза на примере Тбилиси, крах еще не случившийся, но неизбежный из-за гнили, поразившей общество сверху донизу. И вот снова появляется текст, совершенно не похожий на предыдущие.

Что, кстати, жаль. Преданные читатели уже восемь лет ждут продолжения "Чертова колеса", но Гиголашвили всерьез заинтригован временами Ивана Грозного, о которых уже писал в 2012 году в небольшом романе "Захват Московии".

"Тайный год" — очень важное высказывание об Иване Грозном. Но в нем нет того, что так нравилось поклонникам в предыдущих романах Гиголашвили. Ярких красок и тепла. "Тайны год" — роман черно-белый и холодный. Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. Цитирование разрешено со ссылкой на tass.ru

Подробнее на ТАСС: http://tass.ru/opinions/4032683

 

Владислав Толстов Тайный год

Оригинал

Михаил Гиголашвили Тайный год Другие книги автора

Михаил Гиголашвили «Тайный год»

«Маньячина, тот еще маньячина» - приговаривал в книге Лимонова «Священные монстры» его сосед по камере Алексей Толстых, прочитав записи из лимоновского тюремного блокнота. Интересно, что бы он сказал, ознакомившись с новым романом Михаила Гиголашвили. Если бы к романам полагалось пристегивать саундтрек, «Тайный год» озвучивали бы самые экстремальные группы в стиле black metal, doom metal, ambient death. Так и представляешь как на фоне замогильных вздохов, истошных криков и мужских драматических хоров голосом Оззи Озборна выпеваются вот такие, например, слова: «Чего только раньше с Малютой не творили! Учились ножи бросать в живых людей — привязывали к дереву и кидали так, что только кровавые ошмётки в разные стороны летели. Ещё спорили — попаду в глаз? в лоб? в сердце? Бывало, что и в мёртвого ещё продолжали кидать, пока от трупца одно алое сочиво не оставалось. Или загоняли людей в баню, под неё клали порохи и взрывали — и покойники летали по небу как птицы. Или запирали пленных татар в овечьих загонах, а сами на конях охоту на них, как на кабанов, устраивали, стрелами разя и копьями протыкая. Или учились стрелять из лука по привязанным к столбам жертвам — пускали стрелы до тех пор, пока мёртвое тело не начинало напоминать игольчатого ежа».

А? Как? Ну хорошо же, настоящий Black Sabbath в лучшие годы. Иван Грозный, как известно, в какое-то время удалился от власти, передал бразды крещеному татарскому князьку Семиону Бекбулатовичу, а сам уехал в Александровскую слободу. «Тайный год» рассказывает о последних днях этого «отпуска». Две недели, четырнадцать дней – и глав в романе тоже четырнадцать. Каждая начинается с пробуждения Ивана Грозного, а заканчивается выдержками из знаменитого синодика, в который Грозный записывал имена умученных им подданных. Здорово придумано.

Михаил Гиголашвили написал умный, отлично придуманный, сложный, глубокий роман, за который ему, конечно, прилетит от патриотов и ревнителей исторической правды. Потому что Иван Грозный в его романе – «тот еще маньячина», и совершенно не похож на Ивана Васильевича из гайдаевского фильма, который крестится в лифте, слушает Высоцкого и смешно накалывает кинжалом кильку из консервной банки.

В романе Гиголашвили Грозного восхищают совсем другие вещи. Как всякая сложная личность, в романе он предстает человеком, попробую найти наиболее дипломатичное определение, своеобразным. Но вместе с тем – разноплановым. Вот он мучает и терзает, а вот спасает из тигриного загона ребенка, рискуя жизнью. Вот проводит жесткое следствие, а вот распевает за столом визгливым голосом «с моего кваску не бросишься в тоску». И милосердие стучится в его сердце: великолепная сцена, где царь милует мужика, который, не узнав, ограбил его на большой дороге.

Правда, у меня сложилось впечатление, что автор решил уж окончательно сделать из московского царя персонажа с обложки альбома группы Black Sabbath. Потому что степень инфернальности временами достигает уровня, которую молодежь определяет словом «аццкий». Царь Грозный ведет себя непринужденно и лихо, как блатной пахан, принимает наркотики (зелье алтайского мурзы), и даже обнаруживает родство (по линии Палеологов) с валашским господарем Владом Цепешем, он же известен как Дракула.

«Тайный год» написан настолько виртуозно, что как о Петре Первом читатели знают по знаменитому роману Алексея Толстого, так и об Иване Грозном, хочешь не хочешь, теперь будут судить по роману Гиголашвили. Иван Грозный получился убедительный: яростный, лихой, остроумный, депрессивный, психоделический такой. Конечно, надо при этом не забывать, что это не реальный Иван Васильевич, а порождение авторского вымысла. И если хотите узнать другой взгляд на Ивана Грозного – читайте замечательную книгу о нем историка Бориса Флори в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия». По мне, так я больше верю историку Флоре, нежели писателю Гиголашвили. Но Грозный в романе «Тайный год» получился офигенный. И совсем на нашего Буншу не похож. Маньячина, настоящий маньячина.

 

Криминальное чтиво времен Иоанна Грозного

Текст: Алексей Колобродов

Обложка предоставлена ИД «АСТ»

Оригинал

Литературный критик Алексей Колобродов об опиумных увлечениях Ивана Грозного, смеси блатной фени и сленга в «Тайном годе» Михаила Гиголашвили.

Гиголашвили М. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2017. — 736 с.

Эпитет «лихой» в отношении историко-мистического романа в семьсот страниц об Иоанне Грозном, неуместен по определению, однако если пытаться сходу оценить «Тайный год» Михаила Гиголашвили, «лихость» первой спрыгивает с языка.

Собственно, он, И. В. Рюрикович, предстает в романе, прежде всего Лихим (при всех физических и духовных немощах ранней, 45 лет, старости), а не Грозным.

Лихость — не только свойство военного или разбойного бизнеса, но и витальность, свирепость, остроумие (и вообще акробатика ума), дерзость... Последняя в том смысле, как его понимают полицейские опера и тюремная охрана: «Ты чё такой дерзкий?!»; но и впрямь Иоанн у Михаила Гиголашвили получился эталонным преступным паханом, олдскульным вором в законе. Который, согласно криминальному преданию, в одном лице отец и пастырь, проповедник и палач, князь мира сего и монах-отшельник. Такого Грозного мы еще не знали.

« — Шишкан, может, и я с вами, а? — вдруг вспыхнул по-молодому. — А что? Справлю бумаги на Ивашку Васильева, купца, шапку надвину поглубже — и к фрягам! Давно хотел там побывать, посмотреть, вот заодно и сделаем! Выпишем подорожные, возьмём дюжины две отборных ножелюбцев, товару вдоволь! Оружия на месте купим и — гой-да, контору брать! Казань взяли — конторы не возьмём? — разошелся...» — реакция царя на предложение «нахлобучить» Алмазную контору в Антверпене.

Гиголашвили — автор нескольких романов, главный из них (и один из лучших русских романов нулевых-десятых) — «Чёртово колесо»: одиссея тбилисских ментов и воров, художников, бандитов, журналистов, цеховиков, номенклатурных работников и бездельников (всех объединяет пагубная страсть к наркоте) на фоне перестроечного 1987 года и гностического мифа с местным колоритом. География обширна: Ленинград, Узбекистан, Кабарда, Амстердам, Германия (и, кстати, мой родной Саратов), соучастники — питерские проститутки, эмигранты из казахстанских немцев, тайские пушеры, мингрельские крестьяне...

Грозный у Гиголашвили лечится и увлекается опиумом, интересуется способами употребления гашиша

Густонаселенная криминально-авантюрная сага, с изящно закольцованной композицией и щедрой нюансировкой, написана не просто великолепно, но с таким погружением в материал, что предполагать в профессоре филологии иной жизненный опыт и план кажется естественным. Пример его знаменитого земляка — Джабы Иоселиани, совмещавшего звания доктора той же филологии и вора в законе, легитимизировал подобные биографические парадоксы. К тому же Гиголашвили — знаток Достоевского, автор монографии о Федоре Михайловиче, чей персонаж свидетельствовал о чрезмерной широте русского человека... Узнав, что Михаил Гиголавшвили написал роман об Иване Грозном, я предположил, что он рискнет сделать русского царя наркозависимым (мелькнула передо мной остроугольная физиономия Берроуза, в чем-то схожая с иоанновой, на знаменитом полотне Ильи Репина). Не ошибся — Грозный у Гиголашвили лечится и увлекается опиумом, интересуется способами употребления гашиша. «Прошка приволок в тряпице бурых опиумных шариков с горошину — сладковонных, податливых, горьких на облиз, липких на потрог, пахучих на обнюх».

Однако никаким анахронизмом и спекуляцией это не выглядит — соответствующие эпизоды сделаны естественно, без швов.

По ходу недавнего скандала — установка памятнику Ивану Васильевичу в Орле и поток неизбежных децибелов по этому поводу — народ странным образом ругался как бы с чистого листа. Забыв, что Грозному царю и его эпохе посвящали произведения и размышления такие крупнейшие художники, как Михаил Лермонтов, Алексей К. Толстой и Алексей Н. Толстой, Михаил Булгаков, Сергей Эйзенштейн, Леонид Гайдай... Надо признать: Гиголашвили подошел к XVI веку и его главному герою наиболее концептуально: хронотоп «Тайного года» («тайного» потому, что Иоанн оставил на царстве Симеона Бекбулатовича, имитируя отход от государственных дел в частную жизнь и молитвенное делание) — две недели ноября 1585 года. Место действия — Александровская слобода, вотчина покойной матери, Елены Глинской, и, в недавнем прошлом — зловещее гнездо опричнины. («Опришни», говорят в романе, хотя любые упоминания о ней Грозным, давшим Господу зарок не проливать больше крови, строжайше запрещены). Каждая глава — сутки из беспокойной жизни царя и тирана, завершается перечнем палачей-опричников и жертв — тем самым знаменитым поминальным синодиком Иоанна, который ведет ближняя обслуга, Прошка с Ониськой, и сопровождают диалогами в платоновско-пелевинском духе: раздраженного гуру с придурковатым неофитом.

Михаил Гиголашвили — замечательный мастер выстраивания движущихся панорам. Пример тому — не только «Чёртово колесо», но и предпоследний роман, «Захват Московии», не слишком удачный в литературном смысле (однако уже там звучали мотивы эпохи Грозного, а название группировки «граммарнаци» пошло в народ). Пятнадцать дней «тайного года» в Александровке вмещают, в историческом плане — всю иоаннову эпоху, от сиротского детства и разбойного озорства юности до позорного эпизода с погромом и поджогом Москвы крымчаками Девлет-Гирея. (О русском реванше — битве при Молодях — рефлексирующий Иван не бахвалится, мы узнаем о нем от Прошки). Забирает Гиголашвили и глубже, до батюшки Василия, деда Ивана и бабушки Софюшки (Палеолог). Географически — весь тогдашний мир, от Фрягии, «Эуропии» до Китая и даже Америки, откуда привезены «трава никоциана» и сифилис. Включая Табасарань (Северный Кавказ), «страну Пермию» (привет коллеге Алексею Иванову) и Иберийскую землю (Грузия, автор не отказал себе в патриотическом порыве). Персонажей — ближних и дальних — множество, все государи и знаменитости того темного времени, включая полумифических — Чингисхана, Влада Цепеша-Колосажателя Дракулу и атамана Кудеяра. Всех троих Иоанн символично полагает родственниками.

...психология всегда была проблемой нашей исторической прозы, где подчас и лучшие образцы — микс лубка, хоррора и морализаторства

Всё это дано совершенно без эпической натуги и многословия, в убедительной симфонии с глубоким рисунком личности и ее головокружительных, карусельных метаний. Вообще, психология всегда была проблемой нашей исторической прозы, где подчас и лучшие образцы — микс лубка, хоррора и морализаторства. Даже у Алексея Николаевича Толстого в «Петре Первом» с основным характером не очень, он подменен кровяным духом пытошной Преображенской избы и эпилептическими припадками.

Гиголашвили — ученик Достоевского — подверг Иоанна уничтожающему анализу, разложил на вещества, как в химической лаборатории, и при этом Грозный — со всеми его воспоминаниями, трипами, прозрениями, снами и демонами — остается загадкой.

Он не заслуживает ни прощения, ни даже понимания, — эмоции сегодня бессмысленные, и в задачу автора их пробуждение не входило. Он показал иное — энциклопедически по тогдашним меркам образованный (Гиголашвили заставляет Грозного увлекаться и родной для себя лингвистикой), глубоко одаренный (в Слове, прежде всего) совмещающий в себе религиозную одержимость с кощунством, гений со злодейством, атакуемый маниями, фобиями и тронутый безумием, Иван Васильевич, наше не случившееся Возрождение, завораживает темным обаянием и магнетизмом, соприродным притяжению и магии самой России.

Аналогично свойство романа и его послевкусия — излучающее обаяние мастерства, настоящего искусства, когда при всей актуальности ряда сюжетов — неизбывные российские коррупция и лихоимство, хроническая русофобия Запада (информационные войны, уже тогда развернувшиеся), открытие месторождений «черной нафты» — не хочется ни забрасывать мостиков в нынешний день, ни выводить морали. А просто гурманствовать над текстом.

Вот Грозный обращается к православному клиру:

« — Не буду, достопочтенные святые отцы, повествовать вам о горестях и бедах быстротекущего мира — вам они известны не хуже моего! А может, и лучше — это ведь к вам ходят на исповеди и покаяния, а я, брошенный всеми, должен сам раскусывать горчайший орех моей тяжкой жизни!

<...>

Но в мою одинокую келью доходят слухи, что многие из вас, кто призван Господом протягивать руку страждущим, думают больше о том, как бы набить поплотнее свои бездонные мошны и заполнить свои вечно голодные бездонные стомахи вроде той огненной пропасти, куда в свой час будут низринуты и низвергнуты грешники и мздоимцы, взяткодавцы и взяткобравцы! И таскачи чужого там очнутся! И ложные ласкатели осядут в той геенне! И расхитители с ворами! И любители всяческой хищи! И волки в овечьих обличьях! Место в треисподней всем найдётся! Будете в потешниках при сатане плясать, рясы задрав, — загляденье!»

...самый интересный пласт — презабавная смесь из блатной фени и подросткового жаргона, босяцкой речи и словечек персонажей Алексея Балабанова

Тем не менее банальность, восходящую к Виссариону Белинскому, сказать необходимо, главный герой «Тайного года», наряду с Грозным — русский язык. В нем много речевых слоев — естественно, священные тексты; проза и поэзия самого Иоанна — канон Михаилу Архангелу и переписка с Курбским. Бунташный глагол протопопа Аввакума, иногда дословно — «кал еси, гной еси, пес еси смрадный». Порой слышится основатель русского литературного андеграунда Иван Барков (от «елдан» и «малофья» до изысков вроде «из фуфали в шелупину»). Но самый интересный пласт — презабавная смесь из блатной фени и подросткового жаргона, босяцкой речи и словечек персонажей Алексея Балабанова. «Волчьи зенки, кирдык, голытьба фуфлыжная, посадить в кандей, сдрейфил, Дунька Кулакова, драли борзо, отзыньте, стукачи, кусман, зелье паленое (про алкоголь), пацаны, босота, кликухи, на цырлах, предъявы, зырят, стыбзил, стырил, заныкать, базлать, хана, ханыги, груши околачивать».

...Ух и это еще далеко не всё. Поразительно, но и эта лингвистическая республика Шкид на фоне тиранической московской Руси работает на замысел и никак не противоречит историческому фону. Смелый эксперимент романиста эффективен, поскольку обе сущности — демократия языка и деспотизм власти — неизменны и вечны.

Если и есть в романе ляпы, проходят они по другой категории: Грозный носит «бушлат», приводятся две разных версии с расправой над царицей Марией Долгорукой (оказалась не девственницей); наставник Иоанна, о. Мисаил Сукин не мог быть протоиреем, поскольку это высший чин белого духовенства, Сукин же — монах, и должен называться игуменом.

Впрочем, ничего страшного, оговорки эти легко поправимы, а главное не отменяют глубины «Тайного года», масштаба, и, конечно, — лихости.

 

"Страх и ненависть в Московии"

Две недели из жизни Ивана Грозного от автора «Чертова колеса» Михаил Гиголашвили. Тайный год. М., АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2017.

Оригинал

С тех пор как в 2009 году у Михаила Гиголашвили вышел роман «Чертово колесо», рассказывающий о круговороте наркотрафика в Грузии 90-х годов и ставший одним из главных художественных текстов десятилетия, от писателя-эмигранта однозначно ждали продолжения темы. Однако вместо этого в 2012 вышел «Захват Московии» — встреченный с недоумением лингвокультурологический эксперимент, разрабатывающий канонический сюжет «иностранец в России» (которому, кстати, филолог Гиголашвили посвятил немало литературоведческих статей): молодой немец Фредя, вдохновленный и обманутый русской литературой, приезжает на родину Достоевского и сталкивается с неожиданной реальностью; в первую очередь — языковой... Теперь, после выхода нового романа, работе над которым Гиголашвили посвятил следующие четыре года, стало ясно, что «Захват Московии» знаменовал переходный период и поиск формы. Фредя, которому в России пришлось столкнуться среди прочих с полковником Майсурадзе из «Чертова колеса», — потомок Генриха фон Штадена, наемника, прожившего 12 лет на Руси, служившего опричником у Ивана Грозного и вошедшего в историю благодаря воспоминаниям, известным как «Записки о Московии». Часть текста «Захвата Московии» воспроизводит эти записки, побуждая читателя сравнивать Россию на рубеже XX-XXI веков с Русью XVI века. В романе «Тайный год» уже сам Штаден грохочет латами и вербует наемников из немецкой слободы. А в центре событий — сам Иоанн Васильевич.

Действие «Тайного года» охватывает две недели осени 1575-го, когда московский царь оставил престол на крещеного татарина Симеона Бекбулатовича и удалился с семьей и стрельцами в свое имение Александровку, впрочем, продолжая заниматься наиболее важными государственными делами. Чем было вызвано такое решение Грозного, историкам доподлинно неизвестно, хотя и предполагается, что так он собирался продемонстрировать боярам и духовенству: на престоле могут быть варианты и похуже. В романе Гиголашвили политика присутствует наравне с духовным, мистическим сюжетом: в Александровке царь дает зарок не проливать больше крови и много молится: «Научи, как жить! Ты видишь — я одинок, яко рыба в глуби! Некому, кроме Тебя, просветить и обнадежить! Только Ты можешь указать дорогу! Моя подлая жизнейка омрачена Твоим молчанием, Господи!».

Каждая глава романа описывает сутки из жизни великого князя всея Руси. Она начинается сном (как правило, вещим), продолжается приемом посетителей и опиума, решением срочных вопросов или планированием будущего, а завершается в печатне, где слуги Прошка и Ониська составляют роспись людей государевых (опричников, которых требуется изловить) и синодик опальных царя (жертв, по которым в монастырях должны служить молебны, чем Грозный надеется спасти душу). Если вам пришло в голову, что «Тайный год» напоминает «День опричника» Владимира Сорокина — ура или увы, — это не так. Скорее уж «Лавр» Евгения Водолазкина, да и то совсем чуть-чуть.

Среди действующих лиц романа — исторические и вымышленные персонажи. Реальные события перемешаны с байками и легендами. В письмах, которые диктует царь, угадываются известные цитаты из подлинной переписки Ивана Грозного. Например, угрожающие послания крымскому хану Давлет-Гирею или замечательное письмо английской королеве Елизавете I, в котором русский царь высказывает подозрение, что Елизавета не государыня, правящая своей страной, а «простая девица», которая находится под влиянием торговых мужиков (так Грозный истолковывает необходимость королевы советоваться с парламентом). Всплывают и другие исторические документы: записки римского посла Даниила Принца, тоже присутствующего в романе, или немецкая гравюра, изображающая Грозного в зверином обличье посреди многочисленных казней и пыток (сегодня эта гравюра пользуется популярностью на «патриотических» сайтах с подписями вроде «информационную войну против России ведут с XVI века»). Однако, разумеется, «Тайный год» — исторический, но не документальный роман. Между воспоминаниями о детстве, лихих годах опришни и размышлениях о насущных политических проблемах проблескивает детективно-мистический сюжет. Царю то и дело являются «сатанинские знаки», пугающие его и явно подсказывающие покинуть державу. Впрочем, стоит предупредить читателя, что эта составляющая нащупывается не сразу, так что полноценного исторического детектива ждать тоже не стоит.

Кадр из фильма «Иван Грозный». Режиссер Сергей Эйзенштейн, 1944 год

Сам Грозный в версии Гиголашвили — человек-противоречие. Здесь уместно будет вспомнить слова, которыми советские чиновники критиковали вторую серию фильма «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна, так и не выпущенную в свет до смерти Сталина: «…а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером [режиссер представил] — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета». В «Тайном годе» Грозный тоже предстает своего рода Гамлетом, постоянно пытающимся решить — быть или не быть, точнее, быть просвещенным монархом, открывающим школы и мастерские, или царем-кровопийцей, «спасающим страхом» свой неразумный народ; остаться на троне или сбежать за моря; заботиться о державе или о душе, которой уже явно уготовано место в аду. Царь в романе — напуганный и одинокий старик, впадающий то в детство, то в смертный ужас. В одном из эпизодов он больше всего похож на свое изображение на известной картине Репина: «Так и сидел в постелях старый худой человек — борода всклокочена, глаза воспалены, череп блестит в поту — и безотрывно смотрел на свечу, и свеча вдруг начала дергаться и погасла, словно изнемогши под его стопудовым взглядом».

Роман Гиголашвили можно читать как апокрифический портрет одного из самых загадочных русских монархов, а можно — как досадно точный портрет чертова колеса русской истории, написанный с такой увлеченной кропотливостью (исторические неточности пусть вылавливают специалисты), что вызывает уважение и даже благодарность. При этом нужно признаться, что 729 страниц, мягко говоря, не пролетают незаметно: бесконечные сцены одевания царя, его трапезы, укладывания на постели и разглядывание болячек чем дальше, тем больше кажутся избыточными. Детективный сюжет не держит всех событий романа на натянутом поводке. Четкая структура, в которую упакован богатый набор исторических анекдотов и мистификаций — легенды о кровавых опричниках, нюансы царской генеалогии и сообщения о достижениях науки и техники в Европии (может, чуть утрированные в силу естественного западничества живущего в Германии автора), — предполагает долгое чтение, привычное скорее читателю того же XVI века, чем сегодняшнему.

О том, что Россия кардинально не изменилась за прошедшие 500 лет, Гиголашвили говорил в интервью еще после выхода «Захвата Московии», и здесь он убедительно доказывает свою пессимистическую точку зрения на стайерской дистанции. Попытки Ивана Грозного пресекать мздоимство, блуд и лиходейство постоянно натыкаются на непонимание окружающих и царское личное нетерпение. Длинные беседы с послами, иностранными наемниками, духовником Мисаилом Сукиным и оруженосцем Родей о том, как было бы хорошо по примеру «фрягов» открывать университеты, банки, стеклодувные и часовые мастерские, заканчиваются очередной кражей или глупостью, выводящей царя из себя и возвращающей к мысли, что «людишки» ему достались никуда не годные, а потому даже данный Богу зарок не проливать кровь приходится соблюдать с иезуитской находчивостью. Казна пуста, татары требуют дань, римский папа настоятельно приглашает князя всея Руси принять латинскую веру, Елизавета I никак не соглашается стать Ивановой женой, попы едят с золота и серебра, купцы Строгановы с казаками то ли пополняют казну, осваивая в Сибири только что найденную нефть, то ли все больше сами богатеют, со всех сторон враги — и эпоха просвещения каждый день откладывается на неопределенное время.

Хотя, как мы знаем, Иван Грозный действительно открывал школы и даже успел создать что-то вроде консерватории, но все эти начинания заглохли вместе с его смертью. Зато последствия войн и опричнины сохранились надолго. Вопрос, стоило ли всего этого увеличение территории Руси до невиданных размеров, кажется настолько знакомым, что даже неловко говорить вслух. Да, кстати, и о том, нужно ли завоевывать Тавриду, Грозный тоже регулярно задумывается. В итоге приходится признать, что внутри неубиваемого тренда на исторические романы, с помощью которых русскоязычные писатели продолжают копать в основном XX век, век XVI выглядит актуально до жути. И взвыть бы тут по привычке «сколько можно?!», но в ответ услышишь только скрип все того же чертова колеса — как заказывали. Flip

 

О новом романе Михаила Гиголашвили (рабочее название "Тайный год")

Оригинал

В самом начале книги на царском «елдане» появляются гнойные язвы, которые сойдут с него, непонятно по каким причинам, ровно через полмесяца. То ли лечение ртутью аглицкого лекаря Элмиса поможет. То ли вторжение потусторонних сил, подкинувших Ивану крылатого кроля, взявшего заразу на себя. А, может быть, это просто бежавший из слободы Бомелий, алхимик и содомит, перестал подкармливать царя ядом?

По сути, книга Гиголашвили (рабочее название «Тайный год») – две недели (15 глав – 15 дней) из жизни и болезни Ивана Грозного в странный период, когда царь покинул Москву, оставив на престоле заместителя Симеона Бекбулатовича, поселился в Александровской слободе. Каждая глава, прорывая границу видений, подчас неотличимых от действительности, начинается с пробуждения Ивана, далее следует день, заполненный событиями и всевозможными хлопотами, интригами и заговорами, которые затихают ближе к полуночи, когда царь, очередной раз приняв порцию ханки, отходит ко сну.

Образ царя Гиголашвили дает, мягко говоря, неканонический. Хотя работа его – практически идеальная реконструкция не только способов говорения того времени (заимствованная из многочисленных исторических документов и писем самого Грозного, аккуратно инсталлированных в текст так, что не видно границ или зазоров), а, значит, и особенностей русского средневекового мышления, но и деталей быта и человеческих взаимоотношений. За всем этим, между прочим, встаёт огромная работа, проделанная автором, на несколько лет перевоплотившимся в литературного археолога.

Картинка, вдохновлявшая Михаила Гиголашвили на реконструкцию образа Ивана Грозного

Дополнительные знания, однако, не связывают Гиголашвили по рукам и ногам, как это обычно бывает у исторических романистов, но открывают безграничные психологические бездны, позволяющие максимально углубиться в особенности перекрученного и изломанного сознания, отягощенного постоянными наркотическими прививками. Да-да, по мнению Гиголашвили, многое из того, что писал и делал великий князь Московский и всея Руси, совсем как персонажи «Чёртова колеса», другого его известного романа, происходило в состоянии сильнейшего наркотического транса, позволяющего превозмогать не только тяготы «Шапки Мономаха», но и серьёзные проблемы со здоровьем. Ибо «по трезвяку» невозможно творить то, что творилось.

Хроникеры XVI века отмечают, что уже к сорокалетию, Иван Васильевич выглядел глубоким, едва передвигавшимся стариком. Точно скорость мышления и невероятное количество судьбоносных событий изнашивают человеческий организм сильнее любых хворей. Если верить роману, концентрация мышления у Ивана IV была невероятной, свинцовой плотности, превращающей человека в подвижную мину незамедлительного действия.

Изучение царских костей показало не только превышение норм мышьяка, но и целый букет смертоносных болезней – от остеофита до сифилиса. Вокруг этих недугов и движется действие книги Гиголашвили, постоянно меняющей оптический фокус и чередующей пространные внутренние монологи царя с тем, что происходит не только в Александровской слободе, но и по всей Руси великой.

Понятно ведь, что писатели обращаются к описанию той или иной эпохи, как правило, для того, чтобы навести мосты с современностью, показать откуда растёт неизбывное российское рабство (закрепощённость сознания) или же не менее непроходимое отечественное мздоимство, помноженное на невежество. Гиголашвили даёт, как написали бы советские критики, «широкую панораму общественной и частной жизни Средневековья», грязь и вечную слякоть, непроходимую дремучесть в духе последнего фильма Алексея Германа и такую же густопсовую вонь, ручное управление и хрупкость «вертикали власти», основанной на кривоватом «ручном управлении» для того, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что эта книга – о нас, нелюбимых.

Политические (да и бытовые, несмотря на тщательно лелеемую этнографию) параллели с нынешним стремлением российской власти к «скрепам» и сохранению империи, возводимой на костях и ограничении свобод, выходят более, чем убедительными (иногда публицистический пафос Михаила Гиголашвили становится едва ли не трубным), однако, интересен роман как раз не этим «общественным звучанием». Точнее, не только им.

Подлинно современный автор, Гиголашвили максимально укрупняет психологическую изнанку не только царя как одного, отдельно взятого человека, но так же и всех его слуг и приспешников, жителей и гостей столицы (в том числе иноземных), опричников и даже юродивых. Едва ли не буквально забираясь к ним под кожу. Гиголашвили интересуют не столько исторические процессы, обуславливающие развитие человеческих организмов (то, что у Мишеля Фуко называется «археологией гуманитарного знания»), но именно что – отдельно стоящее существо со всей нутряной диалектикой его бесперебойно работающего сознания. В этом смысле, модернисты, с их пристальным вниманием к бессознательным микропроцессам, гораздо важнее автору, чем историки, с которыми он отчётливо спорит, приближая особенности царской личности к стандартам нынешних времен. К собственному экзистенциальному опыту.

Гиголашвили так подробно и тщательно, а, главное, правдиво изображает испод царской нутрянки, со всеми её тромбами, узелками да закоулками, что невозможно не проникнуться потоками ивановских жалоб и причитаний, слёз об напрочь загубленной, зело греховной, стороной проходящей жизни. Внутри романа возникает странный механизм соучастия злодею и конченому негодяю, озабоченному не только своей судьбой, но и ситуацией в княжестве, с которым Иван себя, разумеется, соотносит. Эта рифма оказывается ещё одним способом сделать текст жгуче актуальным для нашего постиндустриального времени, когда патриотизм окончательно отходит к карьеристам и подлецам, поскольку каждый эмансипировался до такого состояния, когда он – сам себе родина. Ведь не будет меня и ничего не будет, ни берёзок, ни куполов, ни вони, ни грязи, ни Ленина, ни Сталина. Ни, тем более, Ивана Четвертого.

Другое дело, что если бы Михаил Гиголашвили изображал «обычного человека», хотя бы и в нестандартных обстоятельствах (как это уже было у него в авантюрно-историческом романе «Захват Московии») солидарности с «простым» персонажем возникало бы гораздо меньше. Монстры более выпуклы и рельефны, мелочи в них разрастаются до головокружительных размеров и, оттого, считываются без малейшего напряжения. Всечеловек, коим Гиголашвили делает Грозного, обязан вмещать в себя буквально все черты и качества для того, чтобы какие-то из них цепляли читателя, запуская механизм идентификации с главным героем. Не то, чтобы я грезил себя великим князем Московским и, оттого, сочувствовал Ивану Васильевичу, но – он же точно такой же, как я, болезный и смертный. И потому особенно понятный. Считываемый без экивоков.

Этим «Тайный год» принципиально отличается от всей предшествующей литературы «на тему», в диапазоне от «Князя Серебряного» до «Сахарного Кремля»: он не про человека, являющегося колёсиком исторической махины, но про существо, реагирующее на общественно-политическую погоду сугубо психологическими реакциями, вне зависимости от того, какое тысячелетье на дворе. Этот концептуализм не экстравертный, но интровертный, пробирающийся в самую человечью мякотку, в центр психофизического существа. В этом и заключается рема книги Михаила Гиголашвили, в этом и бонус нынешней эпистемы, позволяющей отделить индивидуалиста, вынужденно живущего в своём времени (да-да, «времена не выбирают, в них живут и умирают…») от громады надличностного колеса, каким бы цветом оно не окрашивалось.

Исторические источники, используемые при строительстве романной конструкции, навязывают Гиголашвили сказовые, едва ли не фольклорные интонации. Умный, пластический язык, адаптированный под нынешний информационный избыток и лишённый старорежимной вязкости, одна из сильнейших сторон «Тайного года». Изящество, с которым автор смыкает славянизмы с воровским арго (отменная придумка!) и собственно изобретёнными, но строго в рамках сравнительного языкознания, неологизмами, делает удивительное: актуализирует в читателе глубочайшие слои архаического сознания. Открывает их, точно архивированные файлы, выкликая языческие архетипы, помогая идеально ориентироваться на давным-давно минувшей местности, погребённой под периной лежалых культурных пластов. Поразительный, между прочим, эффект, до глубины души (sic!) поражающий.

Дело в том, что в свой новый роман Гиголашвили заходит со стороны частных (и, между прочим, реальных) хроник опричника и немецкого рыцаря Генриха Штадена, активно использованных в книге «Захват Московии». Авантюрист и воин, Штаден сбежал в Московию, жил здесь, участвуя в исторических событиях, оставив остроумные и проницательные записки о быте и нравах экзотической страны. В «Тайном годе» Штаден тоже присутствует и активно действует рядом с другим персонажем ивановского зверинца – комендантом крепости немцем Шлосером, задавая всему повествованию человеческое (а не историческое) измерение даже несмотря на странные, едва ли не мистические события, происходящие вокруг. Однажды на Шлосера, например, с неба падает древняя плита, непонятно каким образом прилетевшая с иудейского кладбища, придавив рыцарю ногу с такой силой, что Бомелию приходится отпиливать её пилой. В соответствии с особенностями средневекового здравоохранения.

Но важен не морок мистических сил, рассеивающийся к финалу (Михаил Гиголашвили – не «Дэвид Линч», почти все события в книге не просто правдоподобны, но, повторюсь, взяты из аутентичных документов и лишь слегка обработаны, продолжены), а жизнь человеческая, в корневых своих проявлениях не меняющаяся столетиями. Для подтверждения этой очевидной, казалось бы, мысли, Гиголашвили время от времени прерывает «историческую канву» репортажными вставками из современного дурдома, куда попадает странный старик, наделённый синдроматикой и сознанием Ивана IV.

Совсем как Вечный Жид, дух царственного кровососа и душегубца веет, где хочет, путешествуя из эпохи в эпоху, подобно трагическим закономерностям российской истории, в которую ни у кого из нас нет входа и из которой, кажется, нет никакого выхода. Несмотря на то, что в конечном и бесконечном счёте, Царь-государь, со своими срамными болезтями, душевными хворями и параноидальными недугами, которые Гиголашвили выводит из детства Ивана Васильевича, оказывается таким же подлинным да подлым, холоп холопом, как и любой из его самых что ни на есть тмутараканских подданных.

 
Еще статьи...