ПРЕССА РЕЦЕНЗИИ

Роман «Захват Московии»: Приключения немецкого слависта в России

В приключенческом романе «Захват Московии» Россия увидена глазами немецкого лингвиста. Не то чтобы он рассказал нам что-то, чего мы не знали

Майя Кучерская
Vedomosti.ru

28.03.2012, 00:34





Михаил Гиголашвили, автор нашумевшего «Чертова колеса» о Тбилиси времен перестройки, на этот раз написал о сегодняшней Москве, избрав для этого жанр лихого авантюрного романа. Правда, центральный герой — уроженец Баварии, скромный молодой лингвист, специализирующийся на русском языке, — Манфред Боммель в роли авантюриста оказывается совершенно поневоле: в весьма неприятные переделки, обезьянник, а затем и тюремную камеру его затягивают простодушие, доверчивость и насквозь криминализированная русская жизнь.

В этом смысле ситуацию Гиголашвили моделирует вполне достоверную: выпусти на улицу ребенка, пусть и большого, куда он скорее всего попадет? Верно, в руки мошенников и злодеев, а там, глядишь, и в полицию, если только ему не повезет. Фредя — так велит звать себя Манфред Боммель — явно из племени лузеров. Злая московская жизнь поворачивается к нему худшими своими сторонами-боками (как сказал бы сам герой, любитель смешных тавтологий), хорошо знакомыми любому живущему в Московии.

Это вполне злободневная книжка, довольно точно описывающая путинско-медведевскую Россию (герой датирует свои дневниковые записи 2009 годом), с отсылками к «ласковому дурачку»-президенту, упоминаниями о запрете на ввоз грузинских вин и российском покровительстве Южной Осетии. Понятное дело, иностранец — как сам Фредя, так и его далекий предок Генрих фон Штаден, опричник Ивана Грозного, чьими знаменитыми «Записками из Московии» Михаил Гиголашвили прослоил современность, — видит лишь то, что лежит на поверхности. То есть воровство, воровство и еще раз воровство, причудливо сочетающееся с добродушием.

Берут взятки, ловчат и обманывают на Руси все: хоть в Разбойном, хоть в Поместном приказе, хоть в судной избе, хоть в еще не переименованной тогда милиции. Хитрят официанты в ресторанах, обменщики валюты в обменниках, просто прохожие на улице. Людей в тюрьме называют «человечки», у московских проституток нет профсоюза, милицейские полковники сотрудничают с воровскими авторитетами, законы пишутся не для людей, а для обогащения чиновников.

Все это новость разве что для наивного Фреди. Или «Захват Московии» написан в расчете на иностранцев? Судя по языку оригинала и месту выхода книги, все-таки не совсем.

Михаил Гиголашвили точно и сам чувствует уязвимость своей позиции — и присыпает набившие оскомину истины национал-лингвистическим перчиком. Фредя знакомится с радикалами, которые называют себя «граммар-наци» и борются за чистоту русского языка, считая, что всех говорящих на великом и могучем с ошибками следует уничтожать. Фредя с этим не согласен, хотя перед русским языком тоже испытывает благоговение: язык этот «широк, глубок, высок, снисходителен, по-женски податлив для носителя, но по-мужски неприступен для чужака». Несмотря на произнесенный панегирик, изучать всю широту-глубину и высоту русского языка Фредя не готов, явно склоняясь к изучению в основном обсценной лексики. С иностранцами это действительно случается, но тексту романа вредит.

Бесконечные шутки в духе «Кончил дело — слезай с тела», прилежное перечисление наименований «человека, который мастурбирует», восхищающих Фредю разнообразием суффиксов, в итоге оставляют от «Захвата Московии» ощущение неопрятности, немотивированной грязнотцы. Но возможно, именно так Михаил Гиголашвили интерпретировал законы авантюрного жанра: побольше секса и насилия — и читатель у тебя в кармане.

У Гиголашвили была перспективная возможность — не просто написать лихой, но предсказуемый роман о московских приключениях иностранца, а рассказать историю о не менее захватывающих приключениях современного русского языка. Но Гиголашвили пошел другим путем. Фредя, описывающий свои приключения в дневнике, почувствовал себя писателем и начал размышлять о писательском ремесле: «Правильно говорят: писатель — это чайник, в котором кипятятся впечатления, добавляется крепкая особая заварка личности — и чай готов!.. И чем заварка крепче, тем чай лучше». С температурой кипения в «Захвате Московии» все в порядке, не хватило только заварки.

Михаил Гиголашвили. Захват Московии: национал-лингвистический роман. М.: Эксмо, 2012

 

 

Михаил Гиголашвили, «Захват Московии». — М., Эксмо, 2012

Гиголашвили, 57-летний уроженец Тбилиси, с начала девяностых живущий в Германии и преподающий русский в университете земли Саар, написал четыре, кажется, романа. Но по-настоящему обратил на себя внимание лишь пару лет назад — «Чертовым колесом», удостоенным в России бурных похвал и номинаций на солидные премии. Это крупнотоннажное в плане объема и замаха и совершенно «плоскодонное» в плане языка повествование о подпольных цеховиках, наркоманах, ментах перестроечного Тбилиси хоть и снискало автору славу «нашего Тома Вулфа», единственного, кто по-русски пишет в духе «новой журналистики», как раз вопрос с «журналистикой» (социальной и, так сказать, географической актуальностью) оставляло открытым. То есть ретроспективная журналистика у Гиголашвили получалась довольно живая — но может ли эмигрант с двадцатилетним стажем сказать что-то по-настоящему интересное о современной России для ее нынешнего обитателя?

...23-летний немецкий русист Манфред приезжает в Россию конца нулевых — практиковаться в живом языке и вживую общаться с Машей из Интернета. Разумеется, Фредя — карикатурный чистюля-иностранец, разумеется, в нашей Раше его мигом берут в оборот карикатурные местные: бомбилы, менты, проститутки, «хачики», чиновники, пенсионеры-ветераны и скинхеды. Лепеча перевранные русские идиомы, Фредя летит кувырком из одной сцены черной комедии в другую, иллюстрируя все мыслимые штампы из серии «что русскому здорово, то немцу смерть, в лучшем случае, дурдом». Фредин дневник перемежается отрывками из записок его предка, служившего опричником у Грозного — из коих следует, что ничего за пятьсот лет в этой стране по сути не изменилось...

Роман-анекдот, вероятно, наиболее адекватный жанр для разговора об анекдотических временах (постсоветских 90-х, например — см. опыт Пелевина) и странах. Но практика показывает, что писатели, успешные в этом жанре, еще более редки, чем по-настоящему талантливые рассказчики анекдотов.

Тициано Скарпа, «Фундаментальные вещи». — М., Corpus, Астрель, 2012

48-летний венецианец Скарпа, довольно маститый итальянский литератор, русскому читателю знаком лишь по довольно любопытном путеводителю по его родному городу: вышел тот пару лет назад и назывался «Венеция — это рыба». Беллетристические «Фундаментальные вещи» могут ввести в заблуждение кажущимся автобиографизмом: это записки венецианца по фамилии Скарпа. Правда, он на десять лет моложе автора и звать его Леонардо. Фигурирует в тексте и его друг Тициано — но тот фамилии лишен. Короче, да, с читателем тут играют.

Начинается все как письма Леонардо своему новорожденному сыну — но предназначенные для прочтения тем в 14 лет. Чтобы, значит, достигнув трудного возраста, сын мог лучше понять отца. Некоторое время читатель жует сентиментальные глубокомысленности в духе ЖЖ — и тут вдруг выясняется, что и сын чужой, и до 14 ему не жить...

 

 

Вышел роман «Захват Московии» Михаила Гиголашвили – необъявленное продолжение нашумевшей книги «Чёртово колесо» трехлетней давности, только вместо криминального Тбилиси конца 1980-х местом действия становится Москва 2009-го.

В 2009 году вышел роман Михаила Гиголашвили «Чёртово колесо» о криминальном Тбилиси конца 80-х – и неожиданно превратил немолодого уже писателя с немаленьким списком публикаций в новую надежду российской прозы. «Захват Московии» – «Чёртово колесо» двадцать лет спустя, продолжение о Москве 2009 года, которое он лучше бы не писал.

Действие нового романа происходит в том самом 2009 году. Гиголашвили уехал в 1991 году из России в Германию, вел семинар для студентов-славистов, писал книги (самая известная из которых, роман 2003 года «Толмач», заметна прежде всего тем, что за два года до «Венерина волоса» Шишкина героем ее стал официальный переводчик при западных эмиграционных службах). Но пока не вышло «Чёртово колесо», смешной «Груз 200» о тбилисских 1980-х:

весёлые приключения чемодана героина в одном отдельно взятом СССР, где все, от крестьян до журналистов, повязаны шприцом, стволом и сетями, раскинутыми продажной милицией.


Секрет «Колеса» очевидно был в соединении советского гротеска с советской же полнейшей чернухой – сочетание, довольно характерное для нового грузинского кино, где Тбилиси часто состоит из таких же те же проституток и наркоманов. Роман рванул: им зачитывались, его взахлеб, как сговорившись, хвалили критики, правые и левые. И как один верили, что этот веселый ад не только вполне исчерпывающе описывает то, как мы жили в перестройку, но и воспроизводит наши представления о Грузии сегодняшней.

В «Захвате Московии» автор попытался повторить то же самое: соединить сатиру с криминальным романом. Только на этот раз приём не работает. Может быть, потому, что здесь нет ничего, кроме приёма.

«Захват Московии» – это в некотором роде сиквел «Чертова колеса», несмотря на несовпадения времени, места и героя. Немецкий студент Манфред (себя он зовет Фредей) приезжает в Россию совершенствоваться в русском языке. Свои наблюдения над ним он описывает в дневнике, подобострастно обращая его к своему профессору. Вот цитата, длинная, но в тему: «Как вы нам говорили на семинаре по сакральным словам, в Германии есть пять-шесть стандартных ругательств — и всё, а в России брань — это россыпи слов, роскошь фантазии, брань носит не формально-словесный, как в Европе, а эмоционально окрашенный, душевный, даже духовный характер, хотя иногда понять, что именно имел в виду носитель языка с механико-технической точки зрения, очень сложно».

Цепляния Фреди к словам (таксист рассказывает ему про народ-богоносец, студент переспрашивает «ногобосец?»), назойливо неловкий русский («спохваченно всполошился», «чистый пень-пенской», «лохерлуз», «это все привело меня в переполох») и постоянное «шел-пошел», «звал-позвал» («я часто употребляю обе формы глагола, потому что не знаю, какая будет правильной») должны вроде как открыть нам богатство русского языка, на деле же они ужасно раздражают.

Помимо того, что студент очевидно зануда, он еще и немножко дурак. За внос в сто долларов он вступает в группировку граммар-наци, выпивает с ветеранами в парке и, развесив уши, слушает разглагольствования таксистов и попутчиков в поезде.


Таким наивным иностранцам оказывается самая короткая дорога в милицию, и вот к середине романа Фредя уже на нарах, а полковником в участке – сюрприз! – Гурам Ильич Майсурадзе из «Чертова колеса». Правда, в «Чертовом колесе» Гурам Ильич был еще только майором, и именно он весь роман убедительно вещал про счастливое ментовское будущее: «Скоро, ребята, уляжется пена, и мы будем и полиция, и мафия. Так лучше для всех. И в первую очередь для людей. Не два раза платить придется – мафии и нам, – а только нам. Но в двойном размере».

И вот будущее наступило, полковник Майсурадзе ест хашламу и ткемали и мечтает о счете в швейцарском банке и домике в Альпах, а дурачок Фредя только записывает за ним: «Ах, чего можно ждать от людей, которым сто лет вколачивали в голову, что бога нет, а раз нет — всё позволено, не помню, кто-то сказал».

На заднем плане – вереница второстепенных персонажей: играющие в шахматы ветераны на Миуссах, проститутки в Александровском саду, нацисты, гоняющие узбеков, бомжи, собирающие пивные бутылки. И бонус: длиннющие вставки из «Записок о Московии» Генриха Штадена, немца-авантюриста, якобы служившего опричником у Ивана Грозного, – по роману он приходится дальним родственником герою-студенту.

Но Фредя, в отличие от своего предка Штадена, рохля, наблюдатель, чьи похождения в Московии даже близко не напоминают заявленный в заглавии захват. Но и Московия саму себя здесь не вполне напоминает.


Новые времена не отличаются от старых: Гиголашвили как будто описывает тот же самый рубеж 1990-х, только с подчищенной датой. Та же гостиница «Центральная» с 300 долларами за номер, те же проститутки в фойе и ветераны в парке. Из нового – только комические граммар-наци, но и те как будто списаны с нелепых неформалов 80-х. Сюжет здесь двигается разговорами, разговоры, как водится, – водкой. Всякий рад поразглагольствовать о судьбах родины, народе-богоносце, о том, как все было и стало. Такой роман о России легко написать вне России, по воспоминаниям и студенческим штудиям Достоевского. Но реальным, живым опять оказывается только всеобъемлющий Майсурадзе. Это он захватил Московию и, судя по планам, пойдет и дальше, пока все остальные так и останутся барахтаться.

Читать полностью

 

«Захват Московии» Гиголашвили. Новый роман автора «Чертова колеса»

Сегодня начал продаваться новый роман Михаила Гиголашвили — автора «Чертова колеса» и «Толмача». Нелепо в начале марта объявлять что-либо главным событием года, однако «Захват Московии» так похож на это «событие», как только возможно. Интервью с автором — в ближайшей «Афише», а пока — краткая справка, про что роман.

23-летний лингвист Манфред Боммель приезжает в Россию, чтобы погрузиться в живую стихию русского языка: вступить в коммуникацию с носителями, услышать новые идиомы, наладить «вербальные контакты» — да хоть бы и невербальные, например с «Машей», с которой он познакомился по интернету. Человек предполагает, а Бог располагает: у «Фреди фон Лузерлоха» талант попадать в дурацкие — дорого ему обходящиеся — ситуации. Впрочем, в качестве компенсации менты, чиновники, левые таксисты, наркоманы, проститутки, политические экстремисты, ветераны ВОВ исправно поставляют Фреде новые идиомы: за десять дней он успевает влипнуть во столько историй и назнакомиться с таким количеством «муттершпрахлеров», что обычному европейцу этого хватило бы на три жизни. Россия 2009 года — не лучшее на свете место для чужака; хорошо еще, что Фредя — немец, а к немцам у русских все-таки есть некая особая предрасположенность, что Фредя и чувствует на протяжении всех своих злоключений. Происхождение дает Фреде не только охранную грамоту, но и нечто большее — (фантомный) статус: для русских он не только «посторонний», но еще и существо, воплощающее в себе коллективные представления о Европе — честной, некоррумпированной, сытой, ассоциирующейся с идеей социальной справедливости; такой как бы ходячий «страсбургский суд», к которому можно апеллировать как к некой высшей инстанции; ревизор. Из этого и возникает «ревизоровская», фантомная интрига: персонажа принимают за того, кем он на самом деле не (или не всегда) является. Так или иначе, Фредя — «идиотик», наивный европеец, привыкший к тому, что язык и экстралингвистическая реальность строго регламентированы законом и потому в целом рациональны и предсказуемы, — оказывается идеальным наблюдателем, способным зацепиться за детали, которые сами аборигены даже не замечают, — и идеальным магнитом для разного рода чудиков. Даже самые тривиальные особи вроде киоскеров или сержантов милиции раскрываются перед «наивным» Фредей во всех своих «достоевских» безднах. Роман представляет собой путешествие Фреди по целой галерее типов, от безымянного джанки до блистательного полковника милиции Гурама Ильича Майсурадзе — обаятельного монстра, опекающего Фредю, разумеется, не без задней мысли. Гурам Ильич — может быть, самый живой характер, созданный в русской литературе последнего десятилетия; он — второй центр романа, анти-Фредя; абсолютно ненадежный — в отличие от Фреди — рассказчик, который тем не менее произносит много важных «правд»; более того, штука в том, что Фредя и Гурам Ильич не конфликтуют, а скорее ладят друг с другом — как Германия с Россией, если угодно. Любопытно, что Фредя — потомок Генриха Штадена, служившего у Грозного в опричниках; время от времени дневник Фреди прерывается — и перемежается выдержками из записок его предка пятисотлетней давности; и два этих визита иностранцев в Россию наглядно демонстрируют, что история, должным образом, повторяется, в 1560-х как трагедия, в 2009-м как фарс; не то чтоб рифма была совсем уж очевидна — но и особой натяжки не чувствуется: это, несомненно, одна и та же история, одна и та же страна и один и тот же народ. «Какая эта страна особая, где шофера говорят о царях как о близких родственниках, старики знают все тайны вермахта, мороженщики рассуждают о Византии, а билетерши и продавщицы видят тебя насквозь, читают по твоим глазам и зубам, как в открытой книге!.. И они все как будто живут сразу во всех временах!.. Об Иване Грозном говорят как о соседе, Петр I — словно их хаусмайстер... Сталин вообще из Кремля не выходил... У нас никто из молодежи дальше своего отца ничего не знает. А для русских — все живо, все сейчас и теперь, было не вчера, а сегодня утром, сейчас, действие идет… Ну когда я в Германии говорю с киоскером, как Самуилович, о таких вещах? Халло-халло-погода-плохая-погода-хорошая — и все! А тут!.. Все живо, движется, дышит… А как тонко все чувствуют, ощущают!..»

Попадание рационального кандида в тотально иррациональную среду вызывает чрезвычайно приятный для читателя эффект: вокруг Фреди и реальность, и язык буквально вскипают — и комичные ситуации генерируются в промышленных масштабах. «Захват Московии» (очень неудачное название; сначала роман должен был выйти с заголовком «Бедный Фредя») — огромная комедия, местами «страшная», черная, и почти все время — очень смешная. Фредя идеален не только в качестве «постороннего», но и как рассказчик, повествователь. Его языковая компетентность находится в стадии становления, а поскольку русский язык имеет бесконечное количество непостижимых нюансов, любой контакт с туземцами и любая попытка осмыслить русское пространство на соответствующем языке генерирует комический эффект. Этот ресурс — недопонимание иностранцем особенностей русской речи и менталитета — неисчерпаем, и М.Гиголашвили без зазрения совести пользуется им на протяжении всего романа. Придуманная — или подслушанная у своих студентов — автором манера Фреди употреблять для обозначения действия сразу два одинаковых глагола в разных видовых формах, избегая точного указания на то, есть ли у процесса какой-то результат и закончился ли он («кого ждем-подождем», «водку пил-выпил») чрезвычайно заразительна: вот увидите, если прочтете, обязательно сами станете так говорить: да, читал-прочитал. Вообще, все в этом романе невероятно хорошо, фантастически сочно говорят по-русски, и не надо быть иностранцем, чтоб это почувствовать. Даже у ментов низших чинов, даже у холмогорских проституток, даже у водителей «джихад-такси» здесь очень высокая культура речи. Автор дает почувствовать — что удивительно, через диалоги, без всякого плетения словес, без набоковщины-соколовщины-шишковщины, — как феноменально богат русский язык, какое это сокровище. Сокровище — и чудовище: потому что язык не только отражает действительность и сознание, но еще и определяет и то и другое. Все эти повсюду натыканные «бы», все эти авось да небось, все эти фаталистские пословицы, все это отсутствие глаголов совершенного вида в настоящем времени: «все или уже «сделано», кем-то и когда-то, или будет «сделано» кем-то и когда-то, но сейчас ничего не готово и готово быть не может по определению». Роман — представляющий собой написанный по большей части на комически исковерканном русском дневник иностранца, размышляющего о причудах лингвистического сознания, — гимн русскому языку, невероятно лестный для нас. «А сколько свободы в русском языке! — У нас, немцев, на все регламент, у французов — на все запрет, англичанин только шипит и морщится, а русский человек великодушен, и язык его ничего не боится, потому что его язык широк, глубок, высок, снисходителен, по-женски податлив для носителя, но по-мужски неприступен для чужака… И в этой свободе — суть величия души бескрайнего народа!»

Искрометный роман — даже слишком искрометный, пожалуй; надо бы сузить. Бесконечное количество точных замечаний впроброс и смешных шуток по ходу; очень продуктивное чередование «серьезных» и комических кусков. Выдающиеся сатирические сцены. Замечательные характеры. Блестящие диалоги. Остроумные замечания, касающиеся истории и повседневной жизни. (Есть, впрочем, и неудачи: вся линия, связанная с граммар-наци, выглядит отталкивающе неправдоподобно в сугубо реалистическом романе — да и вообще скорее портит, чем разнообразит интригу). В целом Гиголашвили нашел едва ли не идеальный способ описать современную Россию — пером «немца». Уже и по «Толмачу», и по «Чертову колесу» ясно было, что Гиголашвили большой, первого ряда писатель, — но на протяжении многих лет он умудрялся держаться как бы в тени, где-то в своем Саарбрюккене, да и писал как бы и про нас, но не сто процентов: то про постсоветских эмигрантов, то про Грузию 1987 года. И теперь вот наконец — делу венец — оно, то самое, роман про здесь-и-сейчас. И какой роман.

источник

 

Колесование



Рецензия Алексея Евдокимова на "Чертово колесо" М.Гиголашвили в газете "Телеграф" из Риги

Нынешний кризис в русской прозе оказался отмечен вниманием к другим кризисам недавней отечественной истории. Вспомнить хоть «Журавлей и карликов» Леонида Юзефовича, лучший, возможно, роман за последний календарный год, основное действие которого происходит в 1993-м.

Время «Чертова колеса», бурно расхваленного именитейшим московским критиком, уподобившим немногим, в общем-то, известного писателя Гиголашвили разом Достоевскому и Тому Вулфу, — 1987-й, средняя перестройка, канун советского апокалипсиса. Вряд ли под означенное обстоятельство стоит с ходу подводить теоретическую базу (в конце концов, над тем же 870-страничным «Колесом» автор, говорят, работал два десятка лет) — но кажется симптоматичным, что описанию и осмыслению стали подвергаться времена не только судьбоносные и непосредственно определившие наше общее нынешнее бытие, но и прямо рифмующиеся с его, нынешнего бытия, коллизиями.

Во всяком случае, «Чертово колесо» никак не воспринимается романом историческим, этнографическим или физиологически-очерковым — при том, что действие его отстоит от современности на два с лишним десятилетия, протекает в экзотическом Тбилиси, а главные герои романа — наркоманы и охотящиеся на них менты.

Актуальная публицистика

В книге полно фактуры: бытовой, национальной, топографической, криминальной (недаром «Колесо» успели назвать единственным русским романом, стопроцентно соответствующим стандартам том-вулфовской «новой журналистики»). Однако же обстоятельства времени и места глядятся здесь достаточной условностью, а сам текст — достаточно универсально-притчевым, чтобы прочитываться как актуальная публицистика.

Может, конечно, дело в том, что механически упомянуть деталь — дело одно, а дать ощутить ее всеми рецепторами — совсем другое; а если по совести, то к журналистике Гиголашвили тяготеет не только в смысле обилия фактуры, но и в смысле крайней стертости языка. Точнее, иногда кажется, что читаешь не «русского Тома Вулфа» (про Федора Михайловича умолчим) и даже не газетный репортаж из наркопритона, а дюдик из серии «Мужской клуб»: «Ты слышал? — еще громче завопил Сатана и начал наносить Рублевке короткие, незаметные, но увесистые удары кулаком. — А еще ребенком клянешься, сучий потрох! Сейчас тебе конец! — свирепо и торжественно провозгласил он, вытаскивая наган из кармана. — Последний раз спрашиваю — где лекарство?!»

Но, думается, главное все же в том, что по большому-то счету ничего не изменилось. Распад, до 1987-го долго крывшийся под бетоном идеологизированной «стабильности», а в описываемые Гиголашвили времена начавший вырываться наружу, продолжается в той или иной форме на всем пространстве доживавшей тогда последние годы страны.

Союз не мог не рухнуть

...Вообще, кстати, роман Гиголашвили — 45-летнего уроженца Тбилиси, с начала девяностых живущего в Германии, преподавателя русского языка в университете земли Саар, пишущего по-русски, — здесь, на бывшей периферии общей страны, должен читаться даже с еще большим интересом, чем в метрополии: очень уж у нас с автором похожий угол зрения. Хотя объект зрения — все равно один и тот же: «Колесо» с таким же успехом про перестроечный Тбилиси, как и про современную Москву или Ригу. Не только, разумееся, потому что героиновых наркоманов в последних сейчас никак не меньше, а менты ничуть не менее коррумпированы.

Книга — действительно про распад. И про назревающий распад страны, и про распад сознания наркоши-опиушника: но то и другое... нет, не метафора, не последствия — а части общего процесса развала прежней системы правил. Когда лишаются содержания базовые ценностные категории — «хорошо-плохо», «можно-нельзя», «верх-низ» — реальность распадается: и социальная, и государственная, и индивидуальная. Коммунистические идеологи перемешиваются с подпольными цеховиками, менты перестают отличаться от бандитов, и все садятся на один и тот же опиум. Сцена романа, где нищий художник, инструктор райкома, директор магазина, комсомольский функционер, недавняя зэчка и чин из республиканского Совмина ждут, мучаясь в ломке, когда журналист с бандитом привезут им дозу — исчерпывающе символична.

Социально-государственная пирамида еще кое-как стоит, но все перекрытия внутри уже сгнили и обвалились, в обществе и в головах — абсолютный хаос. Наркотик — могучее средство лишения человека социализации, но повальное его распространение начинается там, где нарушен социальный метаболизм в целом. И общество — лишь частный случай структуры, распадающейся под напором энтропии.

Ощущение, что Союз не мог не рухнуть, при чтении «Колеса» — чрезвычайно острое. Не мог — не только потому, разумеется, что выхолостилась идеология, а потому, что постепенно пропали вообще все прежние ориентиры, включая самые базовые, первичные. Потому что никто не хотел помнить, что такое хорошо и что такое плохо. Грубо говоря, «Чертово колесо» — роман об одичании, и глядя на ситуацию с базовыми ценностями здесь и сейчас, двадцать лет спустя в противоположном углу Европы, невесело думать, что колесо это и не думает останавливаться.
источник

 
Еще статьи...