ПРЕССА РЕЦЕНЗИИ

Света нет



Михаил Гиголашвили убеждён: с чёртова колеса не соскочить. Никогда и никому

Михаил Гиголашвили. Чёртово колесо. М.: Ад Маргинем, 2009.

Большую часть этой книги читаешь, не понимая, зачем это тебе нужно. Всё начинается с того, что в августе 1987 года инспектор уголовного розыска ловит мелкого тбилисского наркомана и заставляет его написать список знакомых ему наркоманов и барыг. Барыги торгуют опиумом, наркоманы колются, менты их ловят и разводят на деньги, парторги сбывают опиум барыгам, бандиты кидают барыг, менты ловят бандитов, бандиты воруют у ментов опиум — и вот так по кругу раз, второй, третий — зачем это надо?

Более или менее это становится понятно ближе к концу — параллельно с тем, как страна катится к развалу, а герои всё чаще задаются вопросом, есть ли бог на свете, к финалу катится и сам роман. Становится понятно, что это роман-высказывание. Ни одна страница сама по себе здесь не ценна — смысл в этом тексте есть только как в целом. Поэтому особенно остро встает вопрос рамки: чем начинается и чем заканчивается этот роман?

А начинается и заканчивается он одинаково: инспектор уголовного розыска сидит в отделении, пишет протокол, за стенкой коллеги трахают какую-то наркоманку — «Ночь была душная, тяжелая». Исхода нет, пиши ещё хоть восемьсот страниц. Где-то в середине вроде бы был обещан свет и выход из этого круга, но нет, свет, как водится, тусклый, а роман утверждает только вечное бессмысленное вращение чёртового колеса. Автор честно старается весь роман вывести героев, хоть кого-нибудь, из этого вращения. Наркоманы мечтают завязать и греться на пляже, менты мечтают уйти из органов и завести нехитрый бизнес, вор в законе мечтает сдать корону и стать простым голландским обывателем — нет, нет и нет, ни у кого ничего не получается и, по этой логике, не может получиться. Если колесо кого-то зацепило (а зацепит всех — кто не был, тот будет), это навсегда.

Сложнейшая, хитро придуманная сюжетная схема, десятки героев, разные места действия — от Кавказа и Средней Азии до Ленинграда с Амстердамом — всё это работает только на одно: ужас и безысходность везде (в Европе ничуть не лучше). Роман инкрустирован стилизованной сказкой про чёрта, который убегает от хозяина и мечтает стать добрым духом, и это малое колёсико внутри большого крутится в ту же сторону — ничего у него не выйдет. Может быть, любовь побеждает зло? Есть тут мальчик и девочка, шестиклассники, которые влюблены друг в друга, — чистые и невинные, но стоит им наконец поцеловаться, как «детству их пришёл конец, жизнь оказалась на сломе новой поры, где всё надо понимать сначала», а значит — менты, проститутки, барыги и бандиты…

И понятно, что роман — только номинально про Грузию и про 1987 год. Всё то же самое можно было бы рассказать и про Москву 2009-го, потому что, как объясняет нам автор, так устроен мир, мир вообще. Некто Светлый здесь вроде бы есть: сбежавшему от хозяина чёрту рассказывает про него кто-то, кто знает того, кто его (Его, наверное) видел, но если пророчество не сбывается (тут не сбывается, чёрт возвращается к хозяину), то его (Его) всё равно что и нет.

* * *

Критика:

Лев Данилкин («Афиша»):
«Штука «Колеса» в том, что роман, который выглядит как абсолютно реалистический, одновременно производит удивительный, иван-карамазовский, эффект: в каждой сцене на заднем плане ощущается невидимый чёрт, персонифицированное Зло. Здесь абсолютно очевидно, что на всех уроженцах СССР — даже если они потом вырываются за границу — висит нечто вроде родового проклятия. Отдельные персонажи могут быть лучше или хуже, но, по сути, от их человеческого «качества» ничего особенно не меняется: все равно руководит ими бес. И разумеется, неслучайно в «Чёртово колесо» инсталлирован роман-в-романе — история про беса, питающегося смертями; и это никакая не ориентальная сказка «для колорита», а роман-зеркало, в котором бес появляется в собственном ¬обличье»

Алексей Евдокимов («Телеграф»):
«Книга — действительно про распад. И про назревающий распад страны, и про распад сознания наркоши-опиушника: но то и другое... нет, не метафора, не последствия — а части общего процесса развала прежней системы правил. Когда лишаются содержания базовые ценностные категории — «хорошо-плохо», «можно-нельзя», «верх-низ» — реальность распадается: и социальная, и государственная, и индивидуальная. Коммунистические идеологи перемешиваются с подпольными цеховиками, менты перестают отличаться от бандитов, и все садятся на один и тот же опиум. Сцена романа, где нищий художник, инструктор райкома, директор магазина, комсомольский функционер, недавняя зэчка и чин из республиканского Совмина ждут, мучаясь в ломке, когда журналист с бандитом привезут им дозу — исчерпывающе символична»
источник

 

Рецензия "Афиши" на "Чертово колесо" Михаила Гиголашвили



Беси

Мало шансов объяснить, почему роман про грузинских героиновых наркоманов 1987 года, по-видимому, лучшее, что издано на русском языке в нынешнем году; но что есть то есть. Имя автора, Михаила Георгиевича Гиголашвили (1954 г.р., с 1991-го живет в Германии) мало у кого на слуху; впрочем, несколько лет назад в этой рубрике уже шла речь о замечательном романе «Толмач», который, не исключено, впоследствии послужил источником вдохновения для михаил-шишкинского «Венериного волоса». «Чертово колесо» — над которым Гиголашвили работал на протяжении двадцати лет — глыба вдесятеро массивнее; романище, который без особых натяжек можно поставить рядом с том-вулфовскими «Кострами амбиций» и франзеновскими «Поправками». Такой же панорамный охват, такая же феноменальная «доказательная база», такая же опирающаяся на глубоко эшелонированную систему персонажей «романность», такой же особенный мрачный фоновый юмор — и абсолютно тот же эффект: когда вопреки здравому смыслу пытаешься прочесть 800 страниц в один присест; приклеиваешься, можно сказать.

СССР, Грузия, 1987-й, «перестройка». Центральные герои — тбилисские героиновые наркоманы и охотящиеся за ними ради денег менты; но это только в центре — вообще здесь сотни отчетливо прописанных персонажей из самых разных слоев общества: богема, подпольные цеховики, националисты, воры в законе, крестьяне, интеллигенция, школьники, партноменклатура. Несколько персонажей — с собственным «голосом», как бы рассказывающие «свои» эпизоды, не от «я», но несобственно-прямой речью: журналист-наркоман Ладо, капитан милиции Пилия, вор в законе Нугзар, студент-неудачник Кока… В «Чертовом колесе» друг за друга цепляются авантюрные, любовные и криминальные сюжетные шестерни; монументальное декорировано анекдотическим; и все время очень напряженная обстановка, перманентный кризис — метаморфозы, связанные с потерей и обретением человеческого облика, протекают чрезвычайно интенсивно. Здесь десятки очень хорошо сделанных сцен (пожар, нечаянное убийство, погоня, месть), несколько очень сильных историй (про чемодан с 30 кг опиума, про марку-«унику», про поездку в Кабарду за гашишем и в Голландию — за «другой» жизнью). Реалий и того, что называется «статусные детали» — языковые, вещест венные, психологические, — так много, и они так точно подобраны, что «Чертово колесо» можно назвать, пожалуй, единственным отечественным романом, который стопроцентно соответствует стандартам том-вулфовской «новой журналистики» — он весь выстроен как «насыщенный репортаж».

Роман про давно лопнувшую «перестройку» — и эпоха «ломки» сфотографирована здесь широкоугольным объек тивом и с очень высоким разрешением, — но «Чертово колесо» не имеет никакого отношения к жанру «исторического романа»: потому что воссоздает не время, а странную особенность пространства, внутри которого при всем национальном колорите госграница между Грузией и Россией — да и между СССР-1987 и Рос сией-2009 — абсолютно несущественна.

Агония СССР магнетизировала многих романистов, но никто не показал — так, как Гиголашвили, наблюдающий процесс не в фас, а как бы в профиль, с национальной окраины, — что конец этой империи не был связан с кризисом идеологии или внешними причинами. Тайна «Чертова колеса» — с какой стати так цепляет роман о грузинских наркоманах 1987 года? — состоит в том, что за отдельными сюжетами, за каждой сценой просматривается Большой Сюжет, не имеющий конкурентов в смысле воздействия: софокловский рок, судьба, неизбежность. Мы видим — в романе детально, на многих сюжетах показана вся подноготная позднего СССР, его внутренняя, подбрюшная жизнедеятельность, — что СССР рухнул не от падения цен на нефть или происков Америки, а от социальной аварии, которая была масштабнее, чем Чернобыль. К ней привела цепь случайных совпадений, непросчитываемых последствий: горбачевская война с коррупцией привела к тому, что в Среднюю Азию приехали ревизоры, которые накопали больше — и захотели больше денег, цеховики расплатились с грузинскими смежниками бартерным опиумом, на который пришлось подсадить много народу, наркоманам понадобился еще морфий, менты захотели стать мафией и стали конкурентами криминалу, нарушился баланс сил, начался «беспредел», окраины почувствовали свободу. Цепная реакция. Не то чтоб СССР погубили «плохая» идеология или наркотики; идеология была в Москве, а наркотики были не причиной, но катализатором; с ними количество Зла резко увеличилось — но Зло пришло не извне, а вылезло изнутри. Колесо не красное, а именно чертово. В СССР (и в этом смысле роман рифмуется с балабановским «Грузом 200») годами концентрировалось Зло: «воздух был настоян на смерти». До определенного момента отношения с этим Злом были регламентированными — но после аварии оно роковым образом потекло наружу. «Ломка старого» обернулась «ломкой» — которой сначала мучились только несчастные наркоманы, а потом и вся страна. Первые последствия этой утечки и описаны в «Чертовом колесе»; это в чистом виде роман-катастрофа: экономика срезонировала с метафизикой.

Штука «Колеса» в том, что роман, который выглядит как абсолютно реалистический, одновременно производит удивительный, иван-карамазовский, эффект: в каждой сцене на заднем плане ощущается невидимый черт, персонифицированное Зло. Здесь абсолютно очевидно, что на всех уроженцах СССР — даже если они потом вырываются за границу — висит нечто вроде родового проклятия. Отдельные персонажи могут быть лучше или хуже, но, по сути, от их человеческого «качества» ничего особенно не меняется: все равно руководит ими бес. И разумеется, неслучайно в «Чертово колесо» инсталлирован роман-в-романе — история про беса, питающегося смертями; и это никакая не ориентальная сказка «для колорита», а роман-зеркало, в котором бес появляется в собственном обличье.

Роман заканчивается на том, что большинство персонажей предали друг друга или умерли, а перспективы остальных вряд ли можно назвать лучезарными. Кому-то повезло больше, но уже ясно, что всякое «улучшение положения дел» — мнимое: в лучшем случае это всего лишь подъем чертова колеса, которое затем непременно крутанется вниз; проклятие остается в силе; круг замкнутый; все происходит само; ни у кого нет выбора; остановить это невозможно; автор ни во что не вмешивается; у каждого персонажа свои мучения; никакой помощи ему не будет; все только начинается. И именно поэтому от романной колбы невозможно оторваться: циркуляция беспримесного, дистиллированного Зла завораживает. Особенно когда уже точно знаешь, что она по-прежнему продолжается.
источник

 

Михаил Гиголашвили. Чертово колесо



Рецензия Варвары Бабицкой для Openspace

«Чертовым колесом» назывался аттракцион в Луна-парке, существовавший задолго до появления американских горок и колес обозрения. Устроен он был просто и элегантно: полированный деревянный диск, на котором вповалку устраивалась публика, после чего диск начинал вращаться со всевозрастающей скоростью и центробежная сила разбрасывала людей во все стороны. Чем ближе к центру устроишься, тем дольше удается продержаться.

Еще Аркадий Аверченко сравнивал с «чертовым колесом» февральскую революцию. В романе Михаила Гиголашвили этот выразительный образ не педалируется, но смысл всё тот же — только на сей раз перед нами горбачевская перестройка, стремительный развал Советского союза. Особенно ценным в этом и вообще хорошем романе представляется взгляд на разлагающуюся империю под необычным углом зрения — с ее периферии. Обычно художественная литература смотрит на перестройку из центра, оттуда, где проходит ось вращения. В современной русской прозе перестройка обычно изображается или как некий условный Шервудский лес, где разворачивается авантюрная интрига с бандитским беспределом и быстрыми деньгами, или как сплошной богемный вернисаж и повод порассуждать о судьбах России на сломе. Двадцать лет спустя головокружение наконец прошло, настало время разобраться: что же тогда, собственно, происходило с людьми?

В романе Михаила Гиголашвили нет рассуждений о судьбах, зато есть сами судьбы. Писатель поместил под увеличительное стекло достаточно герметичное грузинское общество и с хирургической точностью показал на этом анатомическом образце универсальные процессы разлагающегося советского организма.
источник

 

Черт в законе



Наталия Курчатова, корреспондент журнала «Эксперт»

В августе 1987 года сотрудник угро одного из райотделов Тбилиси случайно берет в подъезде опиумного наркомана с «заходом» для целой компании. Наркомана бьют, раскалывают и превращают в стукача-«барабана». Он дает информацию на всю компанию — «список». Менты идут по списку, попутно выцепляя параллельных фигурантов, разводя их на деньги, ценности и наркотики, кого-то (в порядке исключения) сажают. Такова структура этого обильного романа, к финалу приобретающего неожиданную линейную стройность, что твои «Десять негритят». Правда, чтобы дождаться подобного эффекта, когда все концы сходятся и образуют общность более увесистую, чем простая сумма слагаемых, читателю придется продраться через неполных 800 страниц, насыщенных фактурой крайне пессимистичной, хоть и достоверной.

Даже учитывая печальные события недавнего прошлого, «грузинский миф» в сознании русского, да и постсоветского человека ох как живуч. На подкорке записан образ Тбилиси как города горячих, гостеприимных генацвале, распивающих под чинарой хванчкару и распевающих «Сулико». Туда же — Багратион, Грибоедов, княжна Нина Чавчавадзе и «для чего пережила тебя любовь моя». А тут русскоязычный автор самого что ни на есть грузинского происхождения, хоть и давным-давно перебравшийся в Германию, живописует какой-то мрачный наркопритон, полный обдолбышей, продажных ментов и маньяков на мотив балабановского «Груза-200». Торчат все — парторги, секретари райкомов, милиционеры, художники и журналисты, а грузинская княжна в благородных летах покупает для внука-наркомана пакет анаши в венерологическом диспансере. «Груз-200» — это вообще своего рода рефрен к роману; агония Советского Союза у Балабанова дается апокалиптической метафорой, у Гиголашвили разливается морем подробностей, фактов, мотивов, ландшафтов. Отсюда ощущение — не резкого шока, но изматывающей дурноты, нездоровья, ломки.

Гиголашвили вообще мастер крайностей — в свое время его роман «Толмач» вызвал негромкие, но настойчивые разговоры на тему первородства и оригинальности «Венерина волоса» Михаила Шишкина. В «Венерином волосе» переводчик выслушивает кошмарные рассказы беженцев из бывшего СССР; в «Толмаче» речь примерно о том же, только роман появился раньше. Впрочем, у «Чертова колеса» отзвуков и аналогий не меньше — даже больше, но здесь они рассыпаны по всему полю современного литературного (и киношного) натурализма, будто шарики мелкой дроби. Что объяснимо: натурализм — это в первую очередь фактура, а грузинский эмигрант средних лет, судя по всему, один из самых тщательных ее собирателей и хранителей.

С переосмыслением собранной фактуры дело не то что хуже, но примитивнее. Гиголашвили удается с впечатляющей точностью воспроизводить крайние формы пограничных субкультур, а также демонстрировать, как в пограничные времена, в моменты ослабления социального иммунитета, крайности эти начинают распространяться и захватывать остальной общественный организм, подобно горячке, сепсису. Но с головой погружаясь в мерзость и гниль, писатель, не теряя чувствительности, сам настолько дуреет от описанного, что в очередной раз воспроизводит хрестоматийный гибрид натурализма и мистики. Один из второстепенных героев «Колеса», бородатый грузинский националист в сванской шапочке, пишет историю о бесах; ее читает друг другу парочка влюбленных школяров. Продажный майор из угро в минуту откровенности заявляет: «Пока мы все не передохнем, ничего не изменится! Надо атомную бомбу бросить на весь Союз, а потом его заново отстроить». Так «Чертово колесо» рифмуется и с «Красным», и с «Бесами», да и с чем только не.

По-человечески это понятно: проговорив и осмыслив хотя бы половину того, о чем сказано в романе, любой относительно здоровый индивид придет к выводу, что без козней врага человеческого здесь не обошлось, и тут, действительно, либо экзорцизм на оба ваших дома, либо уж сразу атомную бомбу.

«Чертово колесо» — книга, безусловно, впечатляющая, но для звания «лучшего романа года на русском языке» слишком зацикленная на некоторых пунктиках. «Хмурый, серый, вечно голодный, угодливый, жалкий и пьяный народ без будущего!» — это о русских, и пусть это речь персонажа, а не авторская ремарка ничего более нейтрального не дождетесь. Узбеки — чуть не поголовно дикари, зато Голландия — рай земной (хм?). Среди грузин, правда, тоже не слишком много симпатичных людей — пара школьников, престарелая княжна и литератор-националист, про которого сказано, что «не пьет, не курит». То есть в принципе всем досталась, но налицо — осознанная ли, подсознательная, непонятно — потребность переложить ответственность за мерзость и неустроенность на что-то внешнее. Перебрав перестройку, русских, большевиков и нечистую силу, Гиголашвили политкорректно выбирает последнее.

Впрочем, на определенном уровне у хорошего писателя текст приобретает черты саморегулирующейся системы. И здесь показателен диалог двух упырей, вырвавшихся за границу с награбленным и одуревших от увиденного: «Ты сколько раз из зоны выходил? — спросил он у Сатаны. — Три. С малолеткой — четыре. — Считай, в пятый выходишь!» Понятно, что Сатана здесь всего лишь бандитская кличка, но она работает как незамысловатый код: если уж Сатана бежит из «зоны», значит, куда ему до людей, коли они принимаются в едином порыве загаживать собственное жизненное пространство. И вот с этим уже не поспоришь.
источник

 

Круговорот зла в природе



Вадим Левенталь о романе Михаила Гиголашвили "Чертово колесо"

Роман Михаила Гиголашвили «Чертово колесо» может на первый взгляд показаться не то бандитско-ментовской сагой, не то сагой про наркоманов. Верно, конечно, и то и другое – хотя бы потому, что опиум тут употребляют все – и милиционеры, и бандиты, не только собственно наркоманы, которые как раз выглядят относительно невинными овечками на фоне первых. Но на самом деле роман не об этом, а о том, как устроен мир.

Первый взгляд, впрочем, здесь окажется довольно долгим. Из восьми сотен страниц этой книги, в том случае если читатель, к примеру, не обучен с искренним любопытством следить за тем, как наркоманы покупают опиум у барыг, бандиты кидают барыг, менты ловят бандитов и разводят наркоманов на деньги, парторги придумывают, куда сбыть чемодан опиума, наркоманы соображают, где бы достать «лекарство», и так далее до бесконечности, – так вот, в этом случае из восьми сотен страниц как минимум половину придется просто пролистать.

Задержать на этих страницах внимание не заставит ни особенный авторский язык (книга написана так, как обычно и пишутся бандитские романы, разве что без откровенных гнусных штампов), ни глубокий психологизм в обрисовке персонажей, ни неожиданные экзистенциальные открытия. Действие романа происходит в Грузии в 1987 году, и это, казалось бы, шанс задаться вопросом об истории – что же такое происходило на окраинах Союза, что он развалился? Но едва ли и этот вопрос можно считать хорошо проработанным. Ведь если ответ «потому что люди стали бессовестные», то возникает другой вопрос: «Почему люди стали бессовестные?». А на этот вопрос ответа нет. Вернее, если исходить сугубо из концепции текста, люди бессовестные изначально, потому что мир до краев наполнен злом.

В этом тексте, притом что особого смыслового заряда не несет каждая его страница или глава в отдельности, рождение смысла обеспечивается именно всей романной конструкцией в целом, и поэтому особенно важно заметить, чем начинается и чем заканчивается роман. То, что литературоведы называют рамкой, в данном случае оказывается ключом к пониманию главного, что хотел сказать автор.

А начинается и заканчивается текст абсолютно идентичными сценами – «тяжелая, душная» ночь, уголовный розыск, один милиционер пишет очередной протокол, другой в соседнем кабинете пользуется услугами очередной проститутки-наркоманки. Мало сказать, что это безрадостная картина – она бесконечно безрадостная, потому что кольцевая композиция обеспечивает эффект вечной «душной, тяжелой» ночи, в которой никогда не случится ничего хорошего и из которой нет абсолютно никакого выхода.

Многие герои этого романа пытаются соскочить с «чертова колеса» – наркоман собирается завязать, майор угрозыска собирается уйти с работы и заняться спокойным бизнесом, и даже вор в законе пишет на зону «маляву» о том, что складывает с себя «корону». И в каждом конкретном случае автор, скрупулезно обосновывая невозможность соскочить, уволиться, отойти от дел, отказывает герою.

Символически обобщает эту мысль вставная новелла-сказка про черта, который сбегает от хозяина и хочет преодолеть свою природу, – он слышал, что будто бы есть некто Светлый и он властен превратить черта в доброго духа. У черта ничего не получается – шаман, от которого он сбежал, в конечном счете заклинаниями возвращает его и заставляет продолжить службу. Но самое страшное даже не это. Самое страшное, что в какой-то момент некий дух пророчествует шаману, что сбежавший черт скоро будет служить «тому, кому ты и ногу поцеловать не посмеешь», и очевидно, что речь идет о Светлом. Но пророчество не сбывается, а если в сказке не сбывается пророчество, то пиши пропало. Ничто более явно не свидетельствует в этом романе о том, что, если уж на то пошло, никакого Бога в мире нет.

Вопросом о Боге задаются ближе к концу и основные герои романа – милиционеры, бандиты и парторги. Но вопросы эти повисают в пустоте. Нельзя сказать, впрочем, что в «Чертовом колесе» нет вовсе ничего отрадного. Здесь есть любовь. Наркомана Ладо искренне, хоть и без взаимности, любит его подруга. Любят друг друга чистой и непорочной любовью шестиклассники Гоглик и Ната. Впрочем, стоит им в финале книги признаться друг другу в любви, как автор намекает, что в будущем ничего хорошего их не ждет. Любовь здесь не обладает всепобеждающей очистительной силой – в огромном колесе мирового зла она только тоненькая веточка, случайно за него зацепившаяся.

Странное возникает ощущение – автором проделана нечеловеческая работа (роман писался двадцать лет!), придумана сложнейшая, в высшей степени стройная история, выписаны десятки героев из самых разных социальных слоев, для действия оборудовано много площадок – Грузия, Осетия, Узбекистан, Ленинград, Амстердам, – и все это только затем, чтобы объяснить читателю: в мире есть зло, только зло и ничего, кроме зла.

Если уж начистоту, то роман-то безнравственный. И не потому, что он про моральных уродов, а потому что живое человеческое восприятие вот с этим не может согласиться. Каким-то чутьем человек знает, что в мире есть и свет, и справедливость, и смысл. И если кто-то, прочтя эту книгу, всерьез и до конца поверит автору, то ему, перевернув последнюю страницу, не останется ничего, кроме как застрелиться. Но, может быть, нужно прочитать «Чертово колесо», чтобы, словно очнувшись от ночного кошмара, стать внимательнее к самым маленьким проявлениям добра в мире? Бог его знает.
источник

 
Еще статьи...