ПРЕССА РЕЦЕНЗИИ

Журнал "Знамя" о книге "Чертово колесо"

 

Для людей о людях

Михаил Гиголашвили. Чертово колесо. — М.: Ад Маргинем, 2009.

Ломки, проколы, дозы, мацанки, наркоши, менты, барыги, партийные чиновники, насильники, проститутки, воры, грабители, лохи — вот круг вращения “Чертова колеса” Михаила Гиголашвили, в который затягивает автор своих героев, а вслед за ними и читателя. Раннеперестроечные годы в еще советской Грузии предстают перед нашим взором во всем ужасе реального содержания жизни. Но датировать события, происходящие в романе, на самом деле следует годами предыдущими, когда сформировался соответствующий уклад жизни, из которого вытекает все последующее.

Роман о коррумпированной советской Грузии? Несомненно. Роман о распаде Советского Союза? И об этом тоже. И в этом смысле Грузия оказывается увеличительным стеклом, призмой, сквозь которую вся страна в целом предстает перед читателем. Но не только об этом роман, и не только в этом дело. О чем же — будет сказано ниже.

Следует сразу же отметить одну характерную для романа Гиголашвили деталь: в этой книге среди ее многочисленных героев нет главных и второстепенных действующих лиц — каждая фигура на огромном полотне романа имеет свое важное место. Но перед нами — не холст, а вращающаяся диорама (чертово колесо), где каждая из фигур поочередно выходит на главный план, чтобы потом уступить место на авансцене следующей, а через некоторое время опять возникнуть перед читательским взором в ярком свете романного повествования. Эпизод сменяет эпизод, история перетекает в историю, сюжетные линии расходятся, чтобы вновь переплестись, и бесконечная вереница событий предстает перед нами непрерывной картиной жизни.

Что же при этом удивляет? Постоянная повторяемость описываемых коллизий должна бы создавать некую монотонность в читательском восприятии. На сотнях страниц объемного романа, казалось бы, происходит одно и то же: наркоманы ждут очередного гонца, отправившегося за дозой, страдают от ломки, в условиях ужасающей антисанитарии с постоянным риском для жизни варят траву, колются, впадают в эйфорию, чтобы вскоре опять пережить очередную ломку. Кажется — пройди читатель два-три круга (два-три поворота чертова колеса) повествования, он вполне пресытится этой историей, у которой, похоже, нет ни начала, ни конца, и заскучает. Но именно этого не происходит. Тут не до скуки.

Гиголашвили написал книгу, в которой психологический анализ происходит на пространстве остро закрученного, непрерывно разворачивающегося детектива, но отнести это произведение к детективному жанру можно ровно в той степени, в какой к жанру детектива относится “Преступление и наказание” (сказав это, тут же и вспомнил, что в свое время неординарная диссертационная работа Михаила Гиголашвили была посвящена некоторым аспектам творчества Достоевского).

Герои романа стремительно перемещаются из одного городского района Тбилиси в другой, мечутся в пространстве между Черным и Каспийским морями, преодолевают расстояния от узбекского кишлака до Амстердама, попадают из элитной квартиры в подвалы и на чердаки, их бросают в ментовские застенки и неожиданно легко оттуда выпускают, им грозят убийством, а они убивают своих потенциальных убийц, они верны дружбе и родственным связям, но их предают, и они предают других тоже, они любят и коверкают судьбы любимых — так они живут! Трагические ситуации оборачиваются смешным фарсом, комические внезапно перерастают в трагедию. Выясняется, что с каждым поворотом чертова колеса знакомые лица видятся в новом свете, что внешний ход повторяющихся событий обретает иную внутреннюю основу, что круги эти вытягиваются в линию человеческой жизни — страшной, подчас уродливой, но единственной и потому неповторимой жизни!

Создавая картину этой жизни, творя масштабное полотно, автор не берет на себя права судить своих героев. За что и как судить их, живущих по законам окружающего мира? Автор не дает и своих оценок героям и их поступкам, оставляя и это право читателю. Впрочем, есть ли у читателя время судить и оценивать? Его, читателя, ни на чью сторону не приглашают — пусть только поспевает за течением романного времени, течением жизни. А потом уже оценивает и судит. Если возьмет на себя такое право. У Гиголашвили нет отрицательных или положительных героев. Это живые люди, поставленные в определенные житейские условия в ситуации, когда кажется, что других условий жизнь им и не предлагает. Или предлагает?

Действительно, неужели все мужчины — молодые и старые — подвержены наркотическому недугу и скатываются к уголовщине или обречены стать ее жертвами? Все женщины — наркоманки и проститутки? Все менты — те же уголовники, насильники, обладающие властью подонки? А все Большие Чины — покровители и тех, и других, и третьих, на них же, на сломе их судеб создающие свое благосостояние, за их счет укрепляющие свою власть, которая в этом замкнутом круге чертова колеса завершается той же гибелью? На первый взгляд ответ очевидный — далеко не все. Но это лишь на первый взгляд.

Дело в том, что, если Грузия и ее реалии, как уже было сказано, призма, сквозь которую — большое сквозь малое — просматривается образ всей огромной страны, то метафора криминально-наркотического образа жизни в романе Гиголашвили — образ окружающей жизни вообще, жизни во всех ее проявлениях.

Распад наркотического сознания индивидуума. Вдумайся, читатель! Ведь следовало сказать: “распад сознания индивидуума под воздействием наркотика”. Да нет! Никакой смысловой ошибки. Это сознание уже было наркотическим. Недуг, который поразил всю страну, все общество. Недуг безволия, обреченности, убежденность в детерминированности хода событий. Невозможность сопротивления, невозможность влияния на житейскую реальность. Взгляд рядового маленького человека? Но разве Большой Чин не втянут в этот круговорот событий? Разве он волен что-то изменить? Когда наркоман ворует опий у ментов, когда менты гоняются за наркоманами, чтобы ограбить их и пустить тот же опий в новый, обогащающий ментов оборот, чтобы не только самим откусить от дозы, но и отстегнуть положенное Большим Чинам, которые, чтобы занимать свои должности, должны отстегивать Еще Бо?льшим Чинам… Все, все втянуты в этот порочный круг, из которого нет никому выхода. И единственное, что устраивает всех, — это четко сформулированные правила жизни-игры, где каждый знает свой ход и свое место. Будь он рядовой работяга, которому “пудрит мозги” телевизионная картинка, внушающая убежденность, что жизнь его замечательна. Будь он мент, смысл работы которого, как видим, не борьба с уголовщиной, а контроль над ней, ведущий к незаконному обогащению блюстителей закона. Будь он партийно-комсомольский чиновник, следящий за тем, чтобы менты охраняли благосостояние, обеспеченное его властью, и понимающий, что система определенным образом ограничивает это благосостояние, поэтому с долей положенного риска он может укрепить его, вступая в сложные отношения с криминальным миром, находящимся под ментовским контролем… Это и есть круг наркотической зависимости, плен наркотического сознания. Это и есть Советская власть — идеально работающая, хорошо структурированная мафиозная система!

Не по молодости ностальгирует бывший советский человек. Он тоскует по ровному течению дней, по предсказуемому ходу вещей, по отсутствию необходимости думать, решать, действовать, потому что все равно все решат за нас, так зачем же выходить из этого мерцающего состояния иллюзорной жизни?! Только бы дефицита поменьше, колбасы побольше, тряпок… Вот и наркоманы в романе тоскуют, один по поводу проблемы добычи наркотиков в советской стране (ему, видимо, мерещится абстрактная западная свобода с разливанным морем наркоты), другой вспоминает, что были времена, когда морфий в аптеках продавался (читай: путевки в пионерлагерь, в дом отдыха, концерт в Доме культуры). Вот и менты тоскуют о Сталине, когда печь дела было легче и проще. А теперь, мол, все сломано. Сломано ли? Но ломку-то приходится переносить всем, и не все ее способны перенести, оттого и нуждаются в привычной дозе. Так надо ли было ломать наркотическое сознание страны, ломать страну, подвергать ее распаду?

Неужели роман Гиголашвили об этом — о ненужности перемен? Да нет, конечно же! Ведь не о перестройке роман, а о том безвоздушном пространстве, в которое превратилась советская жизнь и которое перестройка окончательно обнажила. Не перестройка привела к распаду советского образа жизни, а сам этот образ жизни давно уже распался внутри себя. Но роман Гиголашвили в гораздо меньшей степени написан и об этом загнивании прежней системы и прежней страны.

В романе прочитывается то, о чем я пообещал сообщить читателю ранее. О мечте хозяев прежней жизни стать настоящими хозяевами жизни иной. Они ведь тоже устали от прежних мафиозных отношений, ограничивающих их возможности. Большой Чин отличен от другого Большого Чина — умом, образованностью, жизненной силой, способностью к принятию решений, прочими разнообразными — как положительными, так и отрицательными — человеческими качествами (еще и не всегда поймешь, какие из них к каким же отнести), — но уравниловка среди Больших Чинов — обязательное идеологическое условие системы, и — вынужден повториться — обязательное ограничение возможностей — тоже.

И менты, а с ними и все иные носители форменного обмундирования тоже устали от взаимного контроля, от необходимости обогащаться тайно, необходимости таить свое обогащение, при этом принципиальной разницы между майором-дураком и майором-умником никакой не обнаруживается, ибо в рамках системы они равны.

А что, вор не отличается от вора? Один более дерзок, умен, другой — артистичней, изворотливей, третий и не вор вовсе, а бандит — жестокий и примитивный, и все должны быть равны в рамках системы?

Конечно, должны. На то и система. А главное — Большие Чины, менты и прочие носители мундиров, воры тоже равны между собой, потому что все они — воры, все они шестеренки единого механизма, и все заняты одним — обворовыванием прочего быдла, которое и существует для того, чтобы его обкрадывать. Но проблема в том, что его, это быдло, нужно с одной стороны подкармливать, чтоб оно длило свое существование, и нужно заставлять работать без особых стимулов. Проблема и в том, что, будь ты мелкий урка, завмаг, директор фабрики, участковый, будь вор в законе, министр, партийный босс, твое благосостояние держится на перманентном обворовывании прочего населения страны, то есть ты — нарушитель идеологических формул системы, тебя же кормящей. То еще чертово колесо! Замкнутый чертов круг!

Разорвать его можно только одним способом: стать настоящими хозяевами жизни. Приватизировать страну, ее ресурсы, сырьевые, производственные, в каком-то смысле — человеческие. Украсть сразу и много! Хапнуть!

Пусть либеральный интеллигент рыдает о не туда зашедших реформах. Те, кто их задумал и осуществил, успеха достигли. Были ли варианты, иные пути, были ли вообще иные осмысленные цели? Роман Гиголашвили их увидеть не дает. И в этом страшный смысл будто бы бессмысленного в своем круговороте романного сюжета. Униженные и оскорбленные, как и прежде, одни болеют, другие тянут сроки, третьи доживают в нищете, четвертые гибнут. Другие, достигшие своей цели, уже не стыдятся того, что владеют награбленным, охотно демонстрируют это. Впрочем, и у них нет гарантий — от тюрьмы, сумы и пули киллера не зарекайся! Система себя успешно видоизменила, но никуда не делась!

Выхода из этого круга не предвидится. Чертово колесо крутится!

Михаил Гиголашвили написал свой роман не вдруг, прежние его книги были подступами к нынешней. Мы получили портрет времени, выходящий за временны?е рамки романа, потому что романные коллизии сложились задолго до описываемого перестроечного периода, а перспектива развития этих коллизий достигла нашего времени. От семидесятых до десятых — реальный путь отображенной в “Чертовом колесе” жизни. Если же додуматься до страшного — роман стоит вне времени, в нем — содержание времен.

У книги Гиголашвили — особое место еще и потому, что при несомненном исполнительском мастерстве, с которым воплощен авторский замысел, роман обладает достоинством, которое так редко встречается нынче в серьезной литературе, — он не является труднодоступным для восприятия широким кругом читателей. Впрочем, это писательское кредо Михаила Гиголашвили — писать хорошо, писать о людях и для людей. Интересно, оценят ли это жюри, скажем, Большой книги или Русского Букера?

Даниил Чкония

источник

 

Лучший отечественный роман

 

Михаил Гиголашвили «Чертово колесо»

Автор Русский филолог и художник, живущий в Германии и работающий переводчиком.

В двух словах Невероятно увлекательный ро­ман с очень странным сюжетом — про грузинских ­наркоманов и охотящихся за ними ментов в 1987 году. В ярких сценах описана гигантская социальная катастрофа — агония СССР, который, по версии автора, рухнул не из-за плохой идеологии, а из-за того что в системе, и так устроенной на непрочном договоре со злом, что-то сломалось. Главная метафора «Колеса» — ломка: ломка у наркоманов, ломка («перестройка») страны — и ломка жизней, характеров, судеб.

Детали Во-первых, «Чертово колесо» — настоящий, как у Достоевского, полифонический роман: у всех персонажей здесь свои идеологии и свои интересы; автор не вмешивается. Во-вторых, это комедия: даже самые страшные сцены пропитаны особенным черным юмором.

Цитата «В подвальной мастерской у Художника ожидали опиум. Человекообразный Черный Гогия, двухметровый бывший баскетболист, плашмя лежал на кушетке, не шевелился. Руки свисали до пола. Ботинки упирались в стену. Лысый ­Сер­го Двали пытался читать газету, но поми­нутно складывал ее, смотрел на часы, перебирал в порт­феле бумаги, вытирал потную лысину ком­ком ­платка».

источник

 

Книги иКС – Прозектор «перестройки»


Михаил Гиголашвили "Чертово колесо"

С первого взгляда эта книга – жесткий опус об обитателях того уголка реальности, где пересекаются миры бандитов, наркоманов, милиции, где все вертятся в чертовом колесе и с трудом можно различить – кто есть кто. Менты становятся наркокурьерами, наркоманы по списку сдают своих товарищей и так далее. Все это описано изощренно, с «полным погружением», с выделением чистой энергетики зла. Первая же литературная ассоциация – изданный тем же Ad Marginem «литературный гангстер» Владимир «Адольфыч» Нестеренко.

Но время и место действия, избранные автором, заставляют посмотреть на текст несколько под другим углом. Роман описывает Грузию и другие азиатские республики СССР во время «перестройки». То есть перед нами, по сути, исследование социальных и метафизических корней «лихих 90-х». Откуда и что взялось. Учитывая роль сыгранную кавказским криминалитетом в дальнейшем, место действия выбрано вполне оправданно.

Главный объект изучения Гиголашвили – не продажные менты и не лютые абреки, главный герой «Чертова колеса» – это Перестройка. Которая трактуется героями с одной стороны, как конец «belle epoque» брежневской добродушной коррупции, разрываемой бесами, гнездившимися в бессознательном советского общества, а с другой, как гибель удушливого строя, из которого нет выхода, как из «чертова колеса» (спрыгнешь, разобьешься). Не зря издательство в своей аннотации сравнило книгу с фильмом Алексея Балабанова «Груз 200», также изображающему распад совка и высвобождение его демонов. «Перестройка» не сходит с уст героев. Причем в очень специфическом контексте.

— Понятное дело — наркуша. Клиентки покормят. У нас четко: дамы угощают кавалеров… Мы его, золотого, поселим на хате и будем к нему бабскую клиентуру водить, а он нам — долю отстегивать, ну, как обычно. Сейчас это самый доходный понт — бордели для баб.

— Перестройка! — поддакнула Наташка из ванной. — Он, кстати, не буйный?



«Перестройка!» — мрачно усмехнулся Нугзар, вспомнив глупое слово, порхавшее по устам. Законы зон строились веками — разве могут они рухнуть от какой-то перестройки? Но они изменятся. Для этого надо немного: втоптать в грязь все прежнее, чтобы доказать свою правоту. Недаром любимый тост Жужу был несложен: пить за старое, чтобы молодое боялось… Значит, плохо пили, раз оно не боится!..



Долидзе, облизывая сухие губы, поведал о том, что ревизоры не взяли денег. Сослались на то, что им строго-настрого запретили брать взятки.

— Запретили, ты смотри! Перестройка, значит… — усмехнулся Элизбар Дмитриевич. — От такой перестройки суммы будут только расти, попомни мое слово!..

Ну и так далее. При этом стоит отметить, что автор не «совпатриот» в духе Проханова, горюющий об империи (о современной Грузии Саакашвили он отзывается с большой симпатией, хотя жить все же предпочитает в Германии). Свою личную претензию к событиям того времени он так сформулировал в интервью журналу «Немосква»:

«Мы оказались свидетелями стремительного, спешного, скомканного, очертя голову, какого-то вороватого, наполовину высказанного, мошеннического перехода от высоких деклараций морали коммунизма-социализма к сразу и быстро воплощенным низменным идеям захватнического, волчьего, преступного, хищнического, байско-вассально-сюзеренного капитализма. Надо было подготовить новое сознание, прежде чем ломать старое. Та же ситуация – только с точностью до наоборот – наблюдалась после революции 1917-го года, когда спешно, на авось и абы как, стали кнутом загонять всех во всеобщее счастье, «я» насильно превращать в «мы», рубить под корень всё индивидуальное, растворять его в коллективном… Но и Горбачев не виноват – «хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

Собственно, об этом же говорят и его герои, казалось бы, окончательно ставшие по ту сторону добра и зла, но, тем не менее, болезненно, «по-интеллигентски», осознающие гибельность и необратимость перемен, к которым не готово большинство:

— Ну, постой, подожди, сейчас перестройка, может, уладится как-нибудь, уляжется…

— Какая, к черту, перестройка? Что может измениться? Кто менять будет? И кто меняться? Мы?! Мы все давно человеческий облик потеряли! Нас всех в трех поколениях менять надо! — Элизбар Дмитриевич махнул рукой, схватил сигарету, закурил. — А после перестройки будет хуже, попомни мои слова.



— Что Горбач? У него мозги слесаря. Дали трактористу руль — он и попер, а куда — сам не знает. И все поехало за ним, как борона или что там цепляется к тракторной жопе, с зубьями? Много крови еще прольется, попомни мое слово… Шутки ли — четверть миллиарда людей опять перелопачивать, из совка в капиталистов превращать! Это их-то, в рукав сморкающихся?…


— Перестройка, говорит, трудно стало работать… Права человека, понимаешь ли… Рад и аллаха!.. Чтобы требовать прав человека, вначале надо человеком стать… А наше стадо?… Говно, бараны. Пусть станут людьми, а пока хер им в задницу, а не права человека!..


Словом, вовсе не время ТАКОЕ, а мы ТАКИЕ…

И в завершение – издательство Ad Marginem изданием подобных книг осуществляют важную социокультурную миссию, выстраивая из литературных текстов метатекст постсоветской эпохи, помогает отрефлексировать, понять и преодолеть прошлое.

источник

 

Блог Алексея Колобродова

 

Я всегда знал, что российско-имперская земля может рожать собственных Берроузов с Керуаками.
И не таких скучных, без натужных попыток передать наркотический трип человечьим языком. И не столь, по-репортерски, занудных в деталях и рецептах, как Том Вулф («Электропрохладительный кислотный тест»).
Умные люди всегда говорили: пьянка в России – никакое не развлечение, а тяжелая мускульная работа. Что же тогда наша наркомания, с ее гонками, ломками, криминалом, растущим в геометрической прогрессии от состава к составу – хранение, распространение, особо крупные?... Каторжный труд, тонны энергии, которой должно хватить если не на строительство, то на разрушение Империй.
Мне припомнят Баяна Ширянова с его «Пилотажами» - эпигонскими, по отношению, скорей, не к берроузам, а к Голливуду («На игле», «Дневники баскетболиста», «Высший пилотаж»). Однако тексты Ширянова не тянут даже на физиологические очерки, оставаясь перенесенным в виртуал, а после на бумагу, собранием баек наркоманов из семейства «винтовых».
Роман Михаила Гиголашвили «Чертово колесо» (Ad Marginem, 2009 г.) не вошел в шорт-лист Русского Буккера-2010, но, судя по блогосфере и откликам именитых, не только для меня останется одним из главных литературных впечатлений последнего времени.
Автор из Тбилиси родом, солидный филолог, живет и преподает в Германии. Почти восьмисотстраничное «Чертово колесо» писал около двух десятков лет. Роман таков, что хочется не рецензировать, а цитировать. Вот несколько цитат, практически наугад:

«Манана. Помнишь ее? Курчавая такая, со мной в ЛТП была, с ворами все время путалась… Вчера хоронили. Передозировка. Помнишь, как она о своем здоровье заботилась? В день по пять раз ханкой кололась – а леденцов боялась: «Леденцы, - говорила, - на эссенции делают, для печени плохо!» Таблетки глотала пачками – а яйца из холодильника не ела: «Не свежие!» Гашиша выкурила тонну, а к орехам не прикасалась: «От них, - говорила, - зубы цвет теряют!» Представляешь? На кодеине сидела годами – а шкурки с помидоров счищала: «Для желудка нехорошо!» А как она, бедная, мучилась, чтобы уколоться! У нее же в конце концов все вены сгорели!»

«Эх, Нижний Тагил, каленая сковородка! – ответил Байрам. – Каждый Божий день с зоны покойника несли, а то и двух… Ты тогда тоже помоложе был, зёма…
- Естественно. Меня печень съела. – угрюмо признался Анзор. – Доширялся до цирроза. Теперь вот приходится отраву курить. Я ж ее и не курил раньше, помнишь? Только кололся.
- Я тоже себе печень ханкой загубил. Ханкой – печень, колесами – желудок, теперь вот отравой легкие добиваю…».

« - Мы там, в Дюсике, про тебя спросили. Элтеры говорят: «Да, слышали! Справедливый вор, в зоне его сильно уважали. С Антошей вместе правил…»
- Антоша был золото-человек, - сказал Нугзар. – Мы с ним бок о бок семь лет пролежали. В палате на двоих в санчасти. Медсестры по утрам и вечерам морфием кололи… Такие чудесные времена…»

Таким образом, связующим звеном романной географии (Тбилиси, Кабарда, Узбекистан, Ленинград, Амстердам), равно как всех сюжетных линий и судеб персонажей является наркота. У нее в «Чертовом колесе» множество жаргонных имен, главное из которых – «лекарство». (Наркоманы в романе именуются как угодно, но чаще - «морфинистами»). Вертикаль героинового шприца в Грузии 1987 года (!) нанизывает на себя обитателей тбилисского дна и богему, инструкторов комсомольских райкомов и партийных боссов, барыг и ментов, воров в законе и цеховиков… Свободными от каких-либо взаимоотношений с дурью остаются считанные персонажи – шестиклассники Гоглик и Ната, да грузинские националисты – сванские шапочки, лекции Гамсахурдиа. Есть в этом странном сближении какая-то причудливая рифма – мостик к постсоветской и нынешней саакашвилевской Грузии.
Вместе с тем, автора ловишь на странном парадоксе – не демонстрируя явного расположения или антипатии к своим героям, готовности клеймить, осуждать или защищать, он дает читателю горькое право на симпатию, или – как минимум – понимание. Более-менее сукиным сыном в романе выглядит только один из морфинистов, причем не вор, бандит или мент, а директор магазина.
Тут нет пафоса Высоцкого из палаты наркоманов: «добровольно принявшие муку, эта песня написана вам». Нет достоевского любовно-брезгливого интереса к опустившимся. Но есть пушкинская щедрая к ним, падшим, милость. Я, естественно, не сравниваю масштабов, но говорю об авторской позиции.
Роман Михаила Гиголашвили сделан вполне просто, крепко, сюжетно. Я бы даже сказал – «лихо», что и вовсе удивительно для книги такого объема. Спотыкаешься лишь на традиционных, похоже, для грузинских писателей, главах с «мифологией» - каковые сюжетной нагрузки не несут, но задуманы придавать тексту иное, магическое измерение.
Вообще, в прямолинейности приемов – считанные минусы романа. Слишком уж назойливо все, от криминалов до министров, матерят «перестройку» - для метафоры распада и гниения империи это нормально, но для 87-го года, даже в Грузии – не слишком правдоподобно. Жаргон русских немцев, беженцев в Германию из Казахстана (и, разумеется, морфинистов) сначала забавляет, потом утомляет. В бесконечных его повторах есть что-то от преподавательского, филологического занудства. При этом акцент Гиголашвили передает виртуозно – все (или почти все) вроде говорят на чистом русском, но в принадлежности героев к тем или иным народам – не сомневаешься.
Механическая увлекательность чтения не отменяет многоуровневости романа.
То, что чудовищный размах коррупции и гнили начался с окраин Империи и предвосхитил общероссийскую ситуацию девяностых и нулевых – на поверхности. Интересней другое – «Чертово колесо», иногда до полного дежа-вю, перекликается с русской литературой о гражданской войне (Бабель, Есенин, Шолохов и др.) – та же ситуация слома эпохи, смены «понятий», реанимации языка и схожее ощущение потери смысла дальнейшего существования. В этом ключе из современных русских авторов к Михаилу Гиголашвили ближе всего «Адольфыч» Нестеренко, бывший наблюдателем и участником не «той, единственной», а новой гражданской на другой, украинской, окраине (знаковая тавтология). Параллели тбилисского филолога и киевского братка – тема для отдельного разговора.
Поразительно, но «Чертово колесо» завершается практически хеппи-эндом, неожиданным, двусмысленным, в духе «черных комедий». Мы, знающие все дальнейшее про СССР и социальные болезни, проникаемся странным оптимизмом от подобного финала…
И вообще, роман стопроцентно кинематографичен, готовый сценарий, в диапазоне от полнометражного блокбастера до сериала. И найдись хороший режиссер (наколка тому же Балабанову), наше «Чертово колесо» будет покруче ихнего TRAINSPOTTING`а.

источник

 

Роман Михаила Гиголашвили «Чертово колесо» - всеобъемлющий срез действительности Грузии конца 80-х, «реквием по мечте» в обществе, раздираемом ломкой, войной мелких феодалов нового времени. Теперь жизнь человека измеряется в граммах и килограммах опиатных производных. Ее цену назначают новые хозяева жизни - воры в законе, коррумпированные политики и милиция, крупные и мелкие дилеры. Каждый завязан в скользящей петле наркотраффика, невиновных больше нет. Не имеет значения, как человек попадает в это чертово колесо, он будет крутиться в нем до конца.

«Все сплетено, все отчаянно, все ужасно... Роман очень трагический, несмотря на то, что хохотала я во многих местах, до слез. Все подлинно, все с кровью, все на разрыв души. Вообще, книга страшная, ужасающая и такая живая, что даже вроде и не читаешь, а смотришь какое-то яркое, жуткое кино.»
Дина Рубина

«Писатель теперь - понятие все более космополитическое. Вот и Михаил Гиголашвили - писатель с грузинской фамилией, который живет в Германии и пишет по-русски. И делает он это, надо сказать, совсем не плохо.»
«Книжная витрина»

«Текст по-своему безжалостный, несентиментальный, но с просветом где-то в подтексте. Ведь он – о людях, вопреки всему ищущих лучшей доли.»
«Книжное обозрение»

источник