ПРЕССА РЕЦЕНЗИИ
Оригинал

Признанный мастер современного реализма, автор «Чертова колеса»

Признанный мастер современного реализма, автор «Чертова колеса», филолог Михаил Гиголашвили много лет преподает русский язык в университете земли Саар (Германия). В этот раз он взялся за историю. Психодрама с элементами фантастики называется «Тайный год» и посвящена странному периоду правления Ивана Грозного. Это две недели (15 глав – 15 дней) из жизни и болезни Ивана Грозного, когда царь покинул Москву, оставив на престоле Симеона Бекбулатовича, и поселился в Александровской слободе. Каждая глава начинается с пробуждения Ивана, далее следует день, заполненный интригами и заговорами, а еще наркотическим трансом — опиум сопровождает больного правителя повсюду. И затихает бурление истории ближе к полуночи.

«И при общем молчании один голос ответил из темноты уверенно и твёрдо: – Это я – Иванка Московец! Я, Божьей милостью – Иоанн Страшный! Нещадный! Я – Иван Кроткий! Я – Кара Господня! Я — схимник Иона! Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич колена Рюрикова! А потом загудела на весь мир громовая гроза: – Аз есмь глаз, и перст, и глас Господень! Я здесь, я вечен!».

 

«Тайный год» Михаила Гиголашвили Издательство АСТ, Редакция Елены Шубиной

Оригинал

Филолог Михаил Гиголашвили, автор романов «Чертово колесо» и «Толмач», пожалуй, лучше чем кто бы то ни было чует нутряную природу языка и не боится с ней соприкасаться. Он гениально транслирует речь что мнимых беженцев из «Толмача», которые пытаются обжиться в Европе на рубеже XX и XXI века, что какой-нибудь Прошки да Ониськи, ходящих в «Чертовом колесе» за царем Иваном в XVI столетии.

«Тайный год» — еще одна глыба, в которой буйство наречий одновременно впечатляет и пугает. Все-таки в романе 736 страниц, шутка ли.

Действие книги охватывает период из жизни Ивана Грозного, когда тот сложил с себя все титулы, удалился от дел и заперся с семейством в Александровой слободе.

Вскоре царь одумался, вернулся на престол и правил еще девять лет. Фабула, казалось бы, обещает исторический детектив, однако

на деле книга оказывается детективом лингвистическим.

Назвать ее документальной на сто процентов, конечно, нельзя, уж слишком много баек и легенд Гиголашвили попутно вплетает в историческое полотно. Царь же предстает здесь скорее пушкинским Борисом Годуновым, мучимым мистическими озарениями, предсказаниями кудесников и маразмом, чем каноническим «диким Иваном» («Ой, плохо! Беды, горе, смерть! Сколько можно ждать знаков? И с неба падают, и в лапах у трупов гнездятся! Ждать, пока вся треисподняя выпучится?»). Его речь звучит одновременно в регистре брюзжания и молитвы. Из этого бормотания в итоге и складывается книга, невероятно сложная и самобытная для этого — прямо скажем — поднадоевшего жанра, породившего в последнее время немало исторической клюквы.

 

Мент животворящий

ТЕКСТ: Лиза Биргер

Вышел роман «Захват Московии» Михаила Гиголашвили – необъявленное продолжение нашумевшей книги «Чёртово колесо» трехлетней давности, только вместо криминального Тбилиси конца 1980-х местом действия становится Москва 2009-го. В 2009 году вышел роман Михаила Гиголашвили «Чёртово колесо» о криминальном Тбилиси конца 80-х – и неожиданно превратил немолодого уже писателя с немаленьким списком публикаций в новую надежду российской прозы. «Захват Московии» – «Чёртово колесо» двадцать лет спустя, продолжение о Москве 2009 года, которое он лучше бы не писал.
Действие нового романа происходит в том самом 2009 году. Гиголашвили уехал в 1991 году из России в Германию, вел семинар для студентов-славистов, писал книги (самая известная из которых, роман 2003 года «Толмач», заметна прежде всего тем, что за два года до «Венерина волоса» Шишкина героем ее стал официальный переводчик при западных эмиграционных службах). Но пока не вышло «Чёртово колесо», смешной «Груз 200» о тбилисских 1980-х:
весёлые приключения чемодана героина в одном отдельно взятом СССР, где все, от крестьян до журналистов, повязаны шприцом, стволом и сетями, раскинутыми продажной милицией.
Секрет «Колеса» очевидно был в соединении советского гротеска с советской же полнейшей чернухой – сочетание, довольно характерное для нового грузинского кино, где Тбилиси часто состоит из таких же те же проституток и наркоманов. Роман рванул: им зачитывались, его взахлеб, как сговорившись, хвалили критики, правые и левые. И как один верили, что этот веселый ад не только вполне исчерпывающе описывает то, как мы жили в перестройку, но и воспроизводит наши представления о Грузии сегодняшней.
В «Захвате Московии» автор попытался повторить то же самое: соединить сатиру с криминальным романом. Только на этот раз приём не работает. Может быть, потому, что здесь нет ничего, кроме приёма.
«Захват Московии» – это в некотором роде сиквел «Чертова колеса», несмотря на несовпадения времени, места и героя. Немецкий студент Манфред (себя он зовет Фредей) приезжает в Россию совершенствоваться в русском языке. Свои наблюдения над ним он описывает в дневнике, подобострастно обращая его к своему профессору. Вот цитата, длинная, но в тему: «Как вы нам говорили на семинаре по сакральным словам, в Германии есть пять-шесть стандартных ругательств — и всё, а в России брань — это россыпи слов, роскошь фантазии, брань носит не формально-словесный, как в Европе, а эмоционально окрашенный, душевный, даже духовный характер, хотя иногда понять, что именно имел в виду носитель языка с механико-технической точки зрения, очень сложно».
Цепляния Фреди к словам (таксист рассказывает ему про народ-богоносец, студент переспрашивает «ногобосец?»), назойливо неловкий русский («спохваченно всполошился», «чистый пень-пенской», «лохерлуз», «это все привело меня в переполох») и постоянное «шел-пошел», «звал-позвал» («я часто употребляю обе формы глагола, потому что не знаю, какая будет правильной») должны вроде как открыть нам богатство русского языка, на деле же они ужасно раздражают.
Помимо того, что студент очевидно зануда, он еще и немножко дурак. За внос в сто долларов он вступает в группировку граммар-наци, выпивает с ветеранами в парке и, развесив уши, слушает разглагольствования таксистов и попутчиков в поезде.
Таким наивным иностранцам оказывается самая короткая дорога в милицию, и вот к середине романа Фредя уже на нарах, а полковником в участке – сюрприз! – Гурам Ильич Майсурадзе из «Чертова колеса». Правда, в «Чертовом колесе» Гурам Ильич был еще только майором, и именно он весь роман убедительно вещал про счастливое ментовское будущее: «Скоро, ребята, уляжется пена, и мы будем и полиция, и мафия. Так лучше для всех. И в первую очередь для людей. Не два раза платить придется – мафии и нам, – а только нам. Но в двойном размере».
И вот будущее наступило, полковник Майсурадзе ест хашламу и ткемали и мечтает о счете в швейцарском банке и домике в Альпах, а дурачок Фредя только записывает за ним: «Ах, чего можно ждать от людей, которым сто лет вколачивали в голову, что бога нет, а раз нет — всё позволено, не помню, кто-то сказал».
На заднем плане – вереница второстепенных персонажей: играющие в шахматы ветераны на Миуссах, проститутки в Александровском саду, нацисты, гоняющие узбеков, бомжи, собирающие пивные бутылки. И бонус: длиннющие вставки из «Записок о Московии» Генриха Штадена, немца-авантюриста, якобы служившего опричником у Ивана Грозного, – по роману он приходится дальним родственником герою-студенту.
Но Фредя, в отличие от своего предка Штадена, рохля, наблюдатель, чьи похождения в Московии даже близко не напоминают заявленный в заглавии захват. Но и Московия саму себя здесь не вполне напоминает.
Новые времена не отличаются от старых: Гиголашвили как будто описывает тот же самый рубеж 1990-х, только с подчищенной датой. Та же гостиница «Центральная» с 300 долларами за номер, те же проститутки в фойе и ветераны в парке. Из нового – только комические граммар-наци, но и те как будто списаны с нелепых неформалов 80-х. Сюжет здесь двигается разговорами, разговоры, как водится, – водкой. Всякий рад поразглагольствовать о судьбах родины, народе-богоносце, о том, как все было и стало. Такой роман о России легко написать вне России, по воспоминаниям и студенческим штудиям Достоевского. Но реальным, живым опять оказывается только всеобъемлющий Майсурадзе. Это он захватил Московию и, судя по планам, пойдет и дальше, пока все остальные так и останутся барахтаться.

источник

 

TimeOut Петербург

Профессору-русисту, который преподает в одном из немецких университетов, по почте приходит копия рукописи. Да не откуда-нибудь, а из полиции. Выясняется, что один из лучших его студентов, Манфред Боммель, арестован в Мюнхене после путешествия в Россию с целью языковой практики.
Его обвиняют в массе неприятных вещей. Рукопись – это дневники Манфреда, которые проливают свет на то, как все произошло. Влюбленный в русский язык баварец-антифашист летит в Петербург, гуляет по городу, испытывая комплекс вины. Намеревается поцеловать плиты на Пискаревском кладбище. Выясняет у таксиста, что такое «распил», а у продавца мороженого – откуда пошли все русские беды. Нечаянно вступает в организацию граммар-наци. Затем отправляется в Москву, где его приключения продолжаются; причем путевые заметки Манфреда чередуются с главами из истории его далекого предка, попавшего в Россию из Лифляндии и угодившего в опричнину к Ивану Грозному. Основная ценность этого романа – в ракурсе, который удалось взять Гиголашвили, бывшему гражданину СССР, – знающему Россию и в то же время уже способному посмотреть на нас, условно говоря, глазами своего студента. Плутовские коллизии, в которые попадает рассказчик, лишь своего рода вертел, на котором поворачивается основное блюдо, чтобы пристальный авторский взгляд мог пропечь его с разных боков. Блюдо это – русский язык, который совершенным образом отражает нашу реальность, с ее пластичностью и человечностью и одновременно – абсурдом, ненадежностью и «словариком жлобского языка», который герой таскает в кармане.

Наталия Курчатова

источник

 

"захват московии", м. гиголашвили

Mar. 30th, 2012 at 2:52 AM

источник


Почему? А потому, что у нас каждый умник - иностранец, а каждый иностранец - умник... Вот пусть и платит. Ты надень робу, капюшон накинь. Не брейся сегодня, не улыбайся, говори сквозь зубы, смотри волком...
- Но зачем волк? - удивлялся я.
- Не зачемкай, так надо. Страна такая... Так лучше понимают...



В магазине я долго листал "Захват Московии", мучаясь классическим вопросом "брать или не брать?" Но несколько наугад открытых страниц убедили меня, что книга не должна меня разочаровать. По нескольким прочитанным отрывкам было ясно, что тут, как минимум, затронуты первостепенные для меня темы. Взгляд на Москву со стороны, немец в качестве главного героя, лингвистика и филология. Решил брать. Открыл книгу еще в метро - и за два дня прочел ее от корки до корки, все 600 с лишним страниц.

Из минусов следует отметить тот факт, что Гиголашвили, по всей видимости, поспешил сдать роман в печать. Он во многом сыроват, местами недодуман, местами не до конца выверен. Многие сцены не дают новых характеристик героям, а просто включается автором для того, чтобы во вех подробностях отразить турпоездку Боммеля. Тщательное выписывание всех ситуаций во многом вредит роману - некоторое уменьшение объема пошло бы тексту на пользу. Не очень понятно, как трактовать тот факт, что герой по нескольку раз оказывается в одних и тех же местах и ситуациях, - понимать ли это, как метафору зацикленности, закольцованности московского социума, или это повод укорить автора за недостаток фантазии?

Впрочем, легкий - я бы сказал, ролевой - стиль изложение многое оправдывает. Изобилие лингвистических шуток и анекдотов делает чтение увлекательным Здесь проговаривается значительное количество фундаментальных истин, здесь излагает обреченный, даже фатальный взгляд автора на окружающую действительность, здесь имеется небезынтересный приключенческий сюжет - но важнее всего здесь сам текст, ювелирная работа автора с языком. Гиголашвили устами своего героя, немца Манфреда Боммеля, пытается приручить великий и могучий, пытается загнать его в какие-то рамки, а потом вдруг с восторгом обнаруживает, что никаких рамок, собственно, и нет! Эта линия логичным образом резонирует с приключенческим сюжетом - пытаясь сперва следовать всем правилам и предписаниям (Манфред отправляется за регистрацией - что на деле пустая и в общем-то ненужная формальность), он под конец обнаруживает, что рамки закона в этой стране существуют лишь для вида, что их в любой момент можно подвинуть. Сделано это все удивительно - такое ощущение, что в это феерическое роуд-муви пукаются вслед за героем сами слова, сами буквы русского языка! Меняясь местами и выпадая из обоймы, они образуют какие-то уморительные словесные конструкции - ввиду этого, становится очевидно, что возможности русского языка поистине безграничны!

Кому-то покажется странным, что такого рода литературный подвиг совершает человек с фамилией Гиголашвили - но ведь и Гоголь с Булгаковым тоже не были русскими! Мне даже кажется, что именно взгляд со стороны (Гиголашвили, кстати, явно ассоциирует себя с иностранцем - не немцем, правда, а с не менее значимым героем грузином Гурамом Ильичем), позволил автору столь точно обнажить саму суть русского языка.

Кстати, Гоголь с Булгаковым были упомянуты не просто так. Лев Данилкин в своей рецензии на "Афише" проводит паралелли сразу с двумя литературными айсбергами - "Ревизором" и "Идиотом". Влияние "Идиота" нет смысла оспаривать - многое указывает на то, что ассоциации с романом Достоевского неслучайны. По поводу "Ревизора" уже можно поспорить - но к чему клонит Данилкин, понятно. Но я бы добавил к этому списку третье произведение - "Мастер и Маргариту" Булгакова. В Москву из другого мира прибывает некто и за несколько дней проверяет, что у москвичей в головах. Какие они, москвичи? Воланд ставит москвичей в экстремальные ситуации - и тем самым раскрывает их, а вот манфреду достаточно просто вступить с ними в диалог - и вот они уже изливают ему и читателям свои души. Хотя на роль Воланда, скорее, тянет Гурам Ильич...

Не менее важна и социальная подоплека романа. В интонациях Гиголашвили отсутствует оптимизм в отличие от тех же Булгакова с Гоголем. Он с любовью и тщанием выписывает все светлые стороны русского народа. Но ближе к финалу становится ясно, что это - не то, чтобы насмешка, а своего рода дань традиции. Манфред хочет видеть в русских людях загадочную русскую душу - и видит ее в Алке-проститутке, в стариках-пропойцах, в еврее Беренберге. Хитрец Гурам Ильич - очевидно, альтер-эго писателя - произносит в финале страшную истину:

Я не говорю, что честных людей нет совсем, они есть, но они не видны, сидят в бедности <...> Но злые - виднее, слышнее, о них пишут в газетах и в романах, показывают по ТВ, снимают фильмы, а честных, добрых и бедных - чего показывать? <...> Да и добрые они и бедные, и честные часто оттого, что просто не умеют - или боятся - быть злыми и богатыми <...> Дай такому тихоне власть или деньги - с потрохами сожрет!

 
Еще статьи...