ПРОЗА Когда-то в Тбилиси

ПОИСК ПО САЙТУ

КНИГИ

Тайный год

zachwat moskowii

Новинка! Захват Московии

monografija

Монография

 

tolmach

Толмач

 

tajnopis

Тайнопись

 

chertowo koleso

Чёртово колесо

 

Двор [Когда-то в Тбилиси. Михаил Гиголашвили]



Тбилисский двор – это центр мира, начало начал, пуп земли, главный авторитет, справедливый судия, вор в законе, альфа и омега, колыбель и могила. Во двор следует выходить рано утром и торчать там до позднего вечера, пока, наконец, охрипшие родители, перепробовав все кнуты и пряники, не взорвутся проклятиями, тщась загнать тебя в дом. Тогда можно с легким сердцем и чистой совестью плестись в квартиру и приступать к ужину.
День даром не пропал. Сыграно во все мыслимые игры. Оказана помощь в стирке и раскладке шерсти на просушку. Проведена очередная починка древнего "Москвича", с войны стоящего в центре двора. Выиграна стычка с соседскими мальчишками – защищена честь двора. Испачкано всё, что может пачкаться. Съедено у всех соседей всего понемногу и выпито энное количество ледяной воды из-под крана – чего ещё надо в жизни для счастья?..
Во дворе всё сущее имеет право голоса. Поэтому спор о взятой без спроса теннисной ракетке или не там повешенном полотенце может перерасти в ссору с проклятиями и криками. Но двор – единая семья. Поэтому ссоры затухали, споры улаживались, ссорщики затихали. И появлялся мангал.
Толстый дядя Михо, в сталинском френче и галифе, шел наведываться в свой обширный холодильник, куда ежедневно выгружал полную сумку еще теплой вырезки с мясокомбината, где работал сторожем. Дети посылались в общий сарай за луком и углем. Худой дядя Вано, лысый, в спортивной пижаме и китайских кедах, подстрекаемый молодежью, перекинув через шею шланг, отправляется в подвал к заветной бочке с домашним вином (осенью собирали деньги, ехали в Кахетию, закупали 200 литров вина и 50 литров чачи и пили сообща весь год, до следующего урожая). Стол для пинг-понга застилается газетами, и женщины идут посмотреть, что у кого есть вкусного, хотя это и так всем известно по запахам из кухонь.
Во дворе принимали и понимали правду разных людей, а на все поступки смотрели общими глазами – без скидок, утаек и поблажек. Детей никто не стеснялся, всё обсуждалось при нас – пускай всё знают. Мы были в курсе всех дворовых дел и склок.
– У женщины мозгов нету! – заявлял, например, Вано, разозлясь за что-то на свою жену, вечно больную Амалию, всю жизнь сидевшую у окна вместе с кошкой Писо.
– Мозги-то у неё есть, а вот ума нет! – поправлял его Михо.
– Как у Писо, – вставлял кто-нибудь, хлопая домино или нацеживая пиво из баллона.
– Или как у лисы, – поддакивал тучный Михо (он пару раз ходил на охоту и снискал себе славу охотника, хотя на охоте ни разу не успел выстрелить из ружья, ибо застолье начиналось сразу по приезде на природу).
– У мужчин зато мозгов много, целый тазик! – скептически заявляла из окна боевая тетя Этери, не дававшая никому спуску.
Её поддерживали другие женщины:
– Целый день в домино!
– Бездельники!
– Лучше бы сарай починили!
– Или подвалы убрали бы!
– Или работу нашли!
На работу, действительно, мало кто ходил. А если и ходил, то так, на пару часов. Однако в каждой семье был один опорный человек, который всех кормил и одевал, а дальше – их дело! Сыты-обуты, не в тюрьме, больнице или морге – и хорошо, живите себе под солнцем, которого в избытке.
И все жили. Взрослые занимались кто чем, а дети целыми днями играли во дворе в мяч, прятки, жмурки, пинг-понг, выбивалки, "стоп", баскетбол. Отрывало нас от игр только что-нибудь интересное, вроде появления районных психов или бешеной собаки, драки в соседнем дворе или аварии на улице, громкой перепалки в хлебном или дебоша в парикмахерской ("смотреть" бежали всем районом, от мала до велика).
Особенно захватывающе бывало смотреть на сцепившихся женщин. Начиналось обычно с пустяка и перерастало в гром, огонь и серу. Всё это доставляло нам наивысшее удовольствие, хотя причиной этих склок чаще всего бывали как раз мы сами – кто-то у кого-то что-то отнял, кто-то кого-то толкнул, кто-то разрыдался, кто-то ушибся... Разнять разъяренных женщин можно было только силой, растолкав их по квартирам, но и оттуда неслись такие визги, что мужчины только качали головами
В эти моменты мужчины держались все вместе, независимо от того, чьи жены сцепились. А мы, давно позабыв, кто у кого что отнял, радовались зрелищу, жевали инжир, собранный тут же с дерева, и удивлялись глупости взрослых. Да и женщины вскоре затихали. А мужчины и не ссорились вовсе. После бури наступал спад. И в затишье был отчетливо слышен звон спасительного мангала.
Тучный и багровый Михо, бывший плотник, часто возился с нами во дворе: лепил, строгал, учил играть в шахматы и нарды, делать столы и скамейки. Как-то соорудил разборную сцену – пол-улицы приходило смотреть наши дворовые спектакли, после которых накрывался общий стол, куда еду сносили не только со всех квартир, но также из соседских дворов.
Когда стол был полон, Вано рассаживал гостей, причем детям в день спектакля доставались лучшие места. А Михо брал самого маленького на колени и наливал всем лимонад, капая в каждый бокал красного вина – "для цвета". Себе наполнял доверху глиняную плошку, спрашивал:
– У всех всё есть?
– Да, – отвечали мы.
– У всех стаканы полны и на тарелках закуска?
– Да, – хором подтверждали мы.
– Тогда слушайте. В тот день у царя Вахтанга Горгасала все шло плохо: долго блуждали по лесу, но ничего не подняли, злая ветка чуть не ослепила царя, а его любимая лошадь потеряла подкову и захромала. Царь приказал сделать привал у родника. Вода бежала откуда-то сверху, с большого камня. Пока слуги открывали походный стол, царь снял шлем, подставил его под воду и только хотел напиться, как боевой сокол клюнул его прямо в руку!.. И так – три раза! – для убедительности Михо щекотал самого маленького, показывая, как сокол клевал царя, а потом зловеще произносил: – Разозлился царь Вахтанг и приказал свернуть соколу голову!
– Почему?.. Жалко!..
– Царю пить мешал, потому!
– Пьющего даже змея не трогает!
Михо поднимал прокуренный палец и, ничего не отвечая, прихлебывал из плошки. Потом продолжал:
– Но в этот момент кто-то из слуг зачерпнул воды, выпил – и упал мертвым. Оказывается, выше по ручью сдохла ядовитая змея и отравила всю воду! Вода была отравлена!
– Значит, Сокол хотел предупредить царя! – торопился кто-то.
– Сокол – хороший? – уточнял самый маленький.
– Очень хороший. Светлая память тому безвинно погибшему соколу, который спас царя! – подтверждал Михо под утробное ворчание жены Амалии из окна (с каждой выпитой плошкой ворчание становилось все громче).
Но все знали, что это далеко не все. Так и есть. Михо опорожнял плошку, наливал новую и продолжал:
– Пошел царь дальше. Оторвался от свиты и поднял косматого тетерева, вот такого, как Коция до революции с охоты приносил. Тетерев увлекал его все дальше и дальше в лес. Царь был зол, спрашивал себя: "Если птицу поразить не могу – то как страной править буду?.." Наконец, он выпустил стрелу. Попал. Тетерев плюхнулся куда-то в воду. Посылает царь своего одноухого любимого пса за птицей – не идет собака, хоть ты тресни!.. И так и сяк визжит и пятится, а в воду не идет! И как будто даже зовет!..
– День несчастливый был.
– Или сглазил кто-то.
– Непослушная собака! – понимает самый маленький (ему тоже все время говорят: "иди туда!", "иди сюда").
Но Михо, не вдаваясь в детальный анализ, продолжал:
– Стыдно стало царю, думает: "Если даже собака мне не подчиняется, как людьми править буду?" Чтобы слуги не увидели, самому пришлось лезть в воду за тетеревом. А от воды пар идет, как от кипящего чайника!.. Что за черт?.. Тронул царь воду – а она горяча, кипяток!.. Копьем подтянул убитую птицу – а тетерев будто уже и сваренный весь!.. Зачерпнул воды – горячая и соленая! И такая вкусная – ну прямо как чихиртма[1]!.. Что такое?.. Вначале обрадовался царь. а потом испугался: не отрава ли какая?.. Только этого не хватало!.. Но тут подоспела свита. И лекарь определил, что это – целебная вода, лечащая все болезни, а тетерев и правда уже готов, хоть на стол подавай, только ткемали[2] не хватает... Вот, прямо кушать можно!.. И приказал царь основать на этом месте город, чтобы жители его всегда были здоровы и бодры, а застолья у них готовились бы сами собой, как у нас сегодня!.. Аминь! – поднимал Михо свою плошку.
– А с собакой что случилось? Её царь тоже убил? – интересовался самый маленький.
– Зачем убил?.. Наоборот – наградил по-царски: одел в маленькую корону и посадил рядом с собой на низенький трон.
– Такой?.. – уточнял малыш, показывая на свой горшок, стоящий посреди двора.
А дети постарше удивлялись:
– Верному соколу голову оторвать велел, а непослушную собаку наградил?.. Почему?..
– А вот вы сами подумайте – почему? – прищуривался Михо в апофеозе учительства и, снисходительно выслушав разные предположения (вроде того, что царь пса любил, а сокола ненавидел, или на сокола зуб имел, или вообще с левой ноги в тот день встал), торжественно заключал: – Если бы пес послушал царя – то царю не пришлось бы лезть в воду. И царь не узнал бы, что вода лечебная, целебная и вкусная! И не построил бы нашего святого города!..
– Значит, непослушным быть лучше, чем послушным? – делал свой вывод самый маленький, но отвечать ему было недосуг: взрослые звенели стаканами, пили за город и царя, а шутники предлагали в лице того умного одноухого пса выпить за всех собак – друзей человека, а в лице кошки Писо – за всех кошек (на что Писо всегда отзывалась благодарным мурлыканьем).
В углу двора жила старая Бабулия. Про нее было известно, что она может напускать и снимать джадо[3], а также врачевать и гадать. Во двор часто приходили разные люди, звонили к ней, терпеливо ждали, пока она, стуча клюкой, шла открывать, исчезали за дверью... А потом выходили – довольные и веселые. Мы глазели на все это с большим интересом. У неё в квартире мы никогда не бывали – и Бабулия не приглашала, и взрослые не разрешала. Приходилось довольствоваться заглядыванием в немытые окна, сквозь которые мало что было видно: какие-то огарки мерцают, что-то светится, тухнет, вспыхивает...
Как-то привели женщину с обмотанной головой. Один раз принесли ребенка. Другой раз видели, как к Бабулии пришли люди в военной форме и привели под руки своего товарища. Привозили закутанных в одеяла больных. Появлялись люди в бинтах и гипсе, на костылях и даже в инвалидных колясках. Иногда приходили пары. Иногда – молодые девушки с матерями.
Сама старуха из своей затхлой квартиры не выходила, хлеб носили ей мы. А если кто-нибудь со двора шел на базар, она просила купить ей сыр или курицу. Детей и внуков у нее не было, но деньги водились. И она всегда возвращала нам сдачу от хлеба:
– Купите себе мороженого.
Как-то пару дней не открывались её окна. Соседи залезли через форточку и увидели, что она, мертвая, лежит на тахте под огромным портретом Сталина, а на шатком комоде – Библия и какие-то странные предметы: стеклянная пирамида, шар из зеленого камня, перламутровый веер, проросший ячмень на блюдце, карты со странными знаками, медное кольцо и несколько плошек, входящих одна в другую.
– Ведьма! – сказал в сердцах Вано и сорвал со стены портрет Сталина (он отсидел при нем 5 лет). А утварь с комода сгреб в мешок и выкинул в мусор, строго запретив детям приближаться к нечистой квартире. Входить мы не входили, но мусор раскопали и были рады странным игрушками. Вано, увидев это, отнял их, унес со двора и кинул с Верийского моста в Куру.
На поминках тоже не обошлось без неожиданностей – вдруг сорвался жестяной желоб с крыши и упал прямо возле Вано, порезав ему руку. Вдруг лопнула бутылка с вином и один из осколков влетел в окно, где обычно сидела его жена Амалия (по случаю поминок вышедшая наружу). Вдруг начал скандалить тихий Сашико и перевернул блюдо с хашламой[4]. Вдруг выкипел и застыл комьями поминальный плов, хотя хозяйки не отходили от котла. Иди и не верь после этого в джадо!
В квартире Бабулии поселился её дальний родственник, Мераб. К нему начали таскаться дружки. До утра горел свет, слышались хохот, звон бокалов, шлепки карт и стук катящихся зари[5]. Взрослые недобро переглядывались между собой и называли Мераба картежником и заристом.
Про заристов нам было известно немного: что эти страшные люди целыми днями играют в кости на чью-то жизнь и потом убивают людей. Играют они обычно в Ортачала – а где же еще играть?.. На Майдане торговля идет. На Авлабаре людей много. В Сололаки курды с горы нагрянуть могут. В Ваке начальство ездит. В Сабуртало милиции полно. В Дидубе места мало. На Вере и Плеханова своих игроков хватает, все садики заняты. Или на Кукия играть, за кладбищем, или в Ортачала, под скалами – больше мест нет.
Там, в Ортачала, где прохлада и тень, заристы собирались со всего города. Денег у них не было, и они играли на всякие странные вещи. Особенно, говорят, они любили проигрывать своих родных – мать или сестру. Или играть на убийство первого встречного в очках, шляпе или усах. Или еще на какую-нибудь гадость – вроде зайти в трамвай и изнасиловать кого-нибудь. Не то его ожидала верная смерть от других игроков.
В итоге Мераб плохо кончил – упал где-то с пятого этажа. Взрослые говорили, что его, наверно, выкинули другие заристы, но толком ничего не было известно. А квартиру Бабулии купил один одышливый милиционер с безразмерным животом. И теперь туда таскались голубые рубашки, что тоже очень всем не нравилось. А что делать?.. Джадо, видно, действует и после смерти ведьмы.
В нашем районе, в Сололаки, было трое психов. Приближение безногой старухи Мариам на доске с роликами было слышно загодя по визгу колес и дикому мату, которым она крыла несносную жизнь. Этот человеческий обрубок, уставая грести по асфальту и потрясая колодками, зажатыми в сизых кулаках, застревал где-нибудь в луже и вопил на весь район:
– Будь проклята эта проклятая жизнь!.. Будь проклят этот проклятый Бог!.. Будь проклято все это!..
Дядя Михо высовывался из ворот и сурово приказывал:
– Мариам, хватит, замолчи! Тут дети!
И это, как ни странно, действовало: старуха умолкала и, подозрительно поглядывая снизу вверх, на михоино пузо, ворча по-собачьи, начинала уползать прочь.
– Кого она ругает? – спрашивали мы.
– Больная, несчастная, сумасшедшая! Ругается, бога гневит!
– А почему ее не берут в сумасшедший дом?
– Потому что жалеют ее. Там она сразу умрет, а тут жива. Все жить хотят, – объяснял Михо, выглядывая из подворотни.
Играя во дворе и слыша скрип доски и визг колесиков, мы сразу выбегали на улицу, дразнили несчастную старуху, кидали в нее камушками, а сосед, толстый мальчик по фамилии Мудис, даже подговаривал затащить ее к курду Титалу в подвал и убить. Другие отвечали:
– Жалко, зачем убивать? – а он настаивал: просто так, посмотреть, где у нее ноги отрезаны, за нее ничего не будет, в тюрьму не поведут – она бездомная и никому не нужна.
Но другие не слушались – нельзя такое делать! – и даже помогали Мариам преодолевать подъемы – толкали в её жалкую, мокрую от пота худую спину, а она в отчаянии гребла колодками по асфальту, громко проклиная всё на свете и гневя бога, которого она раньше уже, видно, чем-то сильно рассердила.
Другой юродивый, Гижи-Кола, в сером бобрике волос (неизвестно кем подстригаемом), ходил по улицам с опущенной головой, позванивал ведром и собирал в него всё, что валялось на земле. Он заходил во дворы, клянчил мелочь. Ему бросали с балконов медь. Он радостно совал монеты в рот и ни за что не выпускал их. А мы рассматривали содержимое его ведра, хотя взрослые и приказывали нам туда не совать свои носы. На наш взгляд, юродивый был не так уж и глуп. И то, что поблескивало у него в ведре, казалось очень даже заманчивым. А на елку-новый год он являлся во двор еще и с мешком, куда собирал остатки еды и черствый хлеб.
– Хлеб – ослам! Вино – людям! – значительно пояснял он и жестами просил подаяние.
Была еще и третья помешанная, тихая жуткая немая женщина в черном. Лицо она белила школьным мелом, глаза раскрашивала чернилами. И целыми днями неслышной походкой ходила по району с коробкой из-под туфель подмышкой, а вечером несла хоронить коробку в садик. Все знали, что у неё умер младенец и с тех пор она каждый день хоронит в саду коробку, которую ей выдают продавцы в обувном. Если не дают – то она тихо плачет у прилавка, размазывая чернила по меловым щекам. А районные школьники щедро делятся с ней мелом и чернилами – пусть красится.
– Жертва! – скорбно произносил всякий раз дядя Вано, когда видел Колу, Мариам или слышал о каком-нибудь несчастье.
И, как ни странно, это слово успокаивало: раз жертва – значит, не напрасно, не впустую, значит, так надо было. А кому жертва – тоже ясно: Богу, кому же еще?.. А когда дети спрашивали, почему доброму Богу надо, чтобы молодая Мариам попала под трамвай и ей отрезало ноги, Вано отвечал, что этого никто точно не знает, только один бог, потому что, может быть, если бы Мариам не отрезало ноги, то она попала бы под поезд и ей отрезало бы голову. И потерять ноги куда лучше, чем голову.
И мы притихали, удивляясь божьей прозорливости и щедрости – как это умный бог может всё так предугадать?.. Но, с другой стороны, если Христос страдал ради людей, то ради кого страдают люди? Ради Христа? Долги пожизненные отдают?
Во дворе справлялись все дни рождений, именины, праздники, свадьбы и поминки. Котлы и мангал, еще из прошлого века, стояли в общем сарае. Там же хранились картошка, лук и угли, тоже покупаемые в складчину. Бочки с вином и чачой были спрятаны в подвале. За мясо был ответствен Михо – он брал на своем мясокомбинате самые лучшие куски по самой низкой цене. Раскладные столы и скамьи, сто лет назад забытые кем-то после чьей-то свадьбы, были свалены под навесом возле прачечной.
И вот угли в мангале тихо перешептываются. Мясо скромно румянится на шампурах. В тазу под краном сверкают живые помидоры и бойкие огурцы. Свежий хлеб по-стариковски вздыхает на столе. Сыры пускает слезу. Зелень шевелится. А дядя Михо уже поднимает первый любимый тост – "все поровну и пополам":
– В древности Тбилиси был город, в котором всего было поровну – счастья и несчастья, людей и животных, еды и питья. Если, к примеру, три человека выходили из города, то с другой стороны обязательно тут же входили три других человека...
– А если три коровы? – спрашивал самый маленький.
– Тоже.
– И цыплята? – уточнял непоседа.
– И цыплята, и котята были у бога на полном учете!.. Всё!.. Бог любил наш город и хотел, чтобы в нем всего было поровну... – Михо в винном порыве погружался в детали, широким жестом указывал: – Вон, видите, кошка сидит. Писо, Писо, Писуния!.. И даже последняя кошка стояла у бога в ведомости!.. И если кто-то умирал – то в ту же секунду где-то в городе тут же рождался другой. И что самое главное – люди и звери говорили на одном языке!
Михо пережидал удивленные вздохи и почтительные предположения, какой же это был язык, и таинственно повторял:
– Общий язык! Все понимали друг друга, а, значит, и любили!.. Но вот, однажды, когда любовь стала очень уж сильной, посмотрели люди вокруг, видят: всё хорошо, всё спокойно, все дружно живут и работают. И решили тогда люди и до неба дойти, чтобы ближе к богу быть и чтоб им совсем хорошо стало.
– С богом познакомиться? – предполагал какой-нибудь смышлёныш.
– И это тоже, конечно, – соглашался Михо. – И начали строить башню, надо же до неба добраться, посмотреть, какая там погода, как дела, с ангелами поздороваться, что и как... Да... И так хорошо строили!.. Все вместе!.. Ослов и быков не надо было понукать – они сами носили грузы! Верблюды возили в бочках раствор. Кошки месили тесто для лаваша. А собаки сами резали овец и жарили шашлыки!.. И вот так хорошо они строили, что бог увидел это сверху и испугался. Вот, думает, люди сюда залезут и меня на землю стащат, царем сделают или, чего доброго, вообще убьют – от них всего ожидать можно! И он, с испугу и со злости взял и разбил общий язык на много-много разных язычков, чтобы люди перестали понимать друг друга... И что же? Стройка тут же накрылась, стройматериал растащили, быков разворовали, собаки и кошки разбежались, кто куда. Овец перерезали волки. И начались с тех пор бесконечные войны, склоки и драки – что чьё, что куда и что откуда. А бог сидит себе наверху в безопасности и рад – пока люди на земле грызутся, у него там, на небе, спокойно!
– Хитрый бог!
– Спрятался!
– В прятки играет!
– Да, и стало на земле всё совсем не поровну, – вставлял с вялой угрюмостью Вано (он после отсидки был суров и желчен и мало верил в хорошие прогнозы).
На это Михо, как бы продолжая какой-то старый разговор, довольно жестко отвечал:
– Может быть. Но у нас во дворе все будет по-прежнему. Как было. Поровну и по-братски. Если у тебя нет – я тебе дам. Если у меня нет – ты мне дашь. Если у него нет – мы ему дадим...
– А если у Писо нет – ей тоже дадим? – спрашивал самый маленький, играя с кошкой.
– Обязательно, а как же – она же с нами живет, мышей ловит, пользу приносит. Вот, дай ей этот кусочек!.. Так жили наши предки. Так и мы должны жить. Ты, Вано, сам хорошо знаешь: кто к нам с радостью придет – того вином угостим, такой гость от бога. А кто со злом явится – того мечом встретим: пусть уходит восвояси, откуда пришел. Этот гость от черта!
– Лучше сами куда-нибудь убежим! – говорил вдруг несмышлёныш.
Дядя Михо внушительно качал головой:
– Нет, нам бежать некуда. За нами – Кавказ. Знаете, что такое Кавказ? Это хребет мира! – Он звонко шлепал себя по шее. – Вот что такое Кавказ! Он укроет, спрячет и спасет. А что творится там, в сумасшедшем мире – нас не касается. Тут, – (он тыкал в землю, вызывая наш интерес к травинкам меж камней, на которые указывал его волосатый палец), – тут, в этом дворе, всё должно быть поровну, по-братски и по-человечески. За это выпьем!
И стаканы сдвигались в звенящий букет. И начинались долгие дворовые предания – о том, как меньшевик Коция прятал у себя большевика Гено, а потом Гено вызволял его из ЧК. Как во время войны кормили и поили в подвале немецкую семью, пряча их от Сибири. Как чей-то дядя вынес из огня чью-то бабку. Как старая Бабулия сняла джадо с джемаловой дочки Как еще до войны ночью во дворе появились воры и больная Амалия, сидя в бессоннице у окна, застучала крышкой от горшка и закричала громовым голосом: "Заряжаю ружье, сейчас стрелять буду!" – чем повергла воров в бегство.
А когда доходило до рассказов о том, , или как в молодости на охоте Вано спас своего брата от раненого кабана ("Я дал из двух стволов, один жакан в голову, а другой прямо в сердце!.."), то было ясно, что пришло время выпить за хорошие воспоминания.

 

Зоопарк [Когда-то в Тбилиси. Михаил Гиголашвили]

 

Конечно, нехорошо кормить кирпичами бегемота, угощать фольгой голодного страуса или швырять камешками в обезьян. Но что делать, если сам голоден, молод, глуп и дик?.. И от нечего делать, вместо школы, шатаешься с такими же лодырями по зоопарку: вход – 10 копеек, мороженое – 15, а пиво – 25?..
О, зоопарк! Прибежище всех прогульщиков! Оазис покоя и безопасности – ни учителей, ни милиционеров! Правда, перед входом сидит в расстегнутом кителе опухший от безделья старшина Коция, но он не в счет – его не боятся даже зайцы. Ему лень вставать с места и говорить. Он только иногда машет фуражкой, подает знак – и тогда из "гадюшника" (пивной на углу) ему несут теплое пиво или холодные хинкали. Но он не обижается. Обижаться ему тоже лень.
В зоопарке никто тебя не тронет, не будет полоскать мозги – звери, слава богу, еще по-человечьи говорить не могут. И птица секретарь, хоть и похожа на завуча, не внесет в журнал "нб" и не вызовет родителей. И не потому, что писать не умеет, а просто не захочет. У нее украли свободу, но не память о ней. Птица секретарь мудра и знает, что нет ничего лучше утреннего полета над лагуной...
И морж (копия нашего однорукого школьного сторожа Самсона), не начнет загонять на урок, когда кругом благодать и сам бог велел сложив ласты лежать без дела под скалой. Морж сам кайфует на солнышке и тебя вполне понимает. А чем плохо устроился?.. Ни тебе охоты и голода, а белый медведь напротив взаперти сидит. Живи в свое удовольствие. Пляж, пруд, 300 верных метров вольеры – чего еще существу надо?
– Свой дом. Бассейн. Купайся сколько влезет. Кормят-поят... – обсуждали мы моржовую жизнь. – Вон там в домике магнитофон поставить – хорошая хата вышла бы!..
– В школу никто не гонит, кровь не пьет и по карманам не шарит.
– Мой отец уже 5 лет хочет такой участок купить, никак денег не соберет... А тут – даром живи!..
И мы шли дальше. В боковой аллее, в двухэтажном домике, жила семья волков. На углу проживала одинокая лиса с лисенком. Лиса была черно-бурая, а лисенок – ярко-желтый.
– Это она с леопардом поженилась, с тех пор такая грустная, – шутит про лису смотритель Валико (сам худ и облезл, как чучело медведя в музее при зоопарке). – Видишь, какая грустная?.. Это она леопарда вспоминает. Один раз поженилась – а всю жизнь вспоминает. А леопард вон там, за урнами, сидит. Тоже про лису день-ночь думает.
– Как это с леопардом поженилась? – удивлялись мы. – Это же лиса, а то леопард?
– А вот так! – Валико на пальцах показывал, как они поженились. – Очень просто!
– Это же разные породы, разве они могут... оплодотворяться? – спрашивал какой-нибудь специалист по тычинкам.
– Еще как могут! – смеялся Валико и крутил тыквообразной головой в поисках примера. – Вон, видите, белая баба идет, нос-курнос, туристка стопроцент. А рядом – черный тип. Это тоже разные породы, но сегодня обязательно тоже поженятся... Разве не могут, ва?.. Зверь тоже так: если лиса леопарду даст, то он обязательно возьмет. Обязательно поженятся...
– А если не даст! – спрашивал какой-нибудь знаток литературы.
– А не даст – леопард её сожрет! – итожил Валико. – А сейчас он грустный сидит – видите?
И правда – желтый леопард в явно малой для него клетке сидит зол и насуплен, о чем-то тяжко думает. Вспоминает, наверное, ласковую чернобурочку...
Иногда смотрителя Валико сопровождала наглая одноглазая дворняжка. Эта задира лаяла на всех зверей и была их царем – за решеткой и лев не страшен, можно лаять сколько влезет. Правда, циррозный тигр, живущий в избушке на отшибе, когда-то умудрился когтем выковырять её глаз, но дворняжка и одним всё отлично видела. Важно ходила между клеток и беспрестанно мочилась на углы, не обращая внимания на протесты енотов или жалобы брезгливой пантеры из южных краев.
– А видели, что хулиганы у бегемота на жопе написали? – вел нас смотритель Валико дальше и в изумлении указывал на бегемота.
На темном складчатом заду красной масляной краской было выведено: ХРУШОВ. – И мылом мыл, и ацетоном травил, и порошком тер, и бензином жег, даже наждаком тёр – ничего не берет! Сейчас, правда, уже Хрущева нету, но все равно опасно.
– А если они с другой стороны БРЕЖНЕВ напишут? – интересовался какой-нибудь наш любитель истории.
– О, плохо будет! КГБ стопроцент придет. На срок пустят. Ты что! – неподдельно пугался Валико.
А бегемот Джонни страдальчески смотрел на нас своими лягушачьими мигалками, иногда меланхолично распахивая розовую пасть, в которую вместе с булками и бубликами нередко летели щебень, окурки, авторучки, спички, железки и даже кирпичи. Этим особенно любили заниматься олухи-филологи: они спускались по Варазисхеви пить свое утреннее пиво в гадюшнике. Добавив к пиву водки, вина и портвейна, они плелись пьяной гурьбой по зоопарку, пугая зверей и детей. Кормление бегемота было их коронным номером. Подслеповатый Джонни не различал спрятанного за булкой булыжника, разевал ненасытную пасть – и еще один кирпич ложился на дно его железного желудка, который, в конце концов, начал переваривать и камни.
Но от такой сухой пищи не обошлось без геморроя: у бегемота из разрисованной задницы вылезала красная кишка и уныло волочилась по земле. Бегемот то ошалело крутил хвостиком, пытаясь избавиться от этой пытки, то косолапо наступал на кишку, надеясь, очевидно, оторвать её. Летом воды в бассейне (как и в городе) часто не бывало. И Джонни приходилось часами лежать под палящим солнцем, наглотавшись камней и придавив злосчастную кишку. О чем он думал – никто не знает: ветеринар, голод, жажды, камни, прохладные воды Нила сплелись в его голове в не расплетаемый жгут.
Смотритель Валико отлучался за пивом, а мы тащились дальше. Вот высокий сарай слона. Сюда один старшеклассник как-то вечером затащил какую-то девушку – и сам чуть не загремел под карающий хобот. А дальше топчется тупарь-эму. У этой глупой птицы мозг по объему меньше, чем глаз. Не удивительно, что жрет фольгу и фильтры от сигарет.
– Почему этот эму всё это ест? – спрашиваем мы у Валико.
– Ва, голодный, что будет делать? – отвечает смотритель, откупоривая пиво длинным панцирным мизинцем, которым он не только постоянно ковырял в носу, но и открывал бутылки, резал помидоры, щекотал волков, открывал замки клеток и электробудок, чесал оленей, ковырял в зубах и ловко сыпал соль на огурцы. – Вот вы когда голодные – что делаете?
– Меня бабушка кормит!
– Я сам из буфета беру!
– Мне домработница обед греет
– Правильно. А у него бабушка умерла. И домработницы нету. И буфета тоже не было. Вот потому он такой голодный.
– А почему ему не дают кушать? – не понимали мы.
Смотритель Валико многозначительно поднимал палец к небу:
– А вот потому он такой голодный, что наш директор такой сытый!.. Видели его?.. Жирный, как свинья. А вот кабан Дато – вон, налево от волков живет – худой как человек. Это дело?.. Эта сволочь всё сам, один, жрет, никому ничего не дает. Чтоб он подавился! На всех не хватает, говорит! – допивал Валико пиво, дергая небритым кадыком и швыряя бутылку в кусты. – Прошлый раз крокодила из музея украл и продал! Хорошая была чучела – закусывать удобно, в карты играть. Нет, продал, сволочь!.. Ну, ничего, я такое сделаю! – грозил Валико. – Всех кроликов съем! Они вкусные, только их надо как чахохбили приготовить!
Почему фазанов становится всё меньше, мы уже и сами понимали – от фазаньего сациви ещё никто не отказывался. Да и приплод у горных козлов весь был строго сосчитан и распределен: у директора скоро день рождения – как без козлятины?.. У бухгалтера – сын вот-вот женится, большую свадьбу делают. Парторг – юбилей справляет. Местком просто хороший шашлык любит.
– Такой вариант, – скорбно усаживается Валико у клетки оленя и вытаскивает чекушку.
Свинтив зубами головку, вливает водку в горло и закусывает отщипнутым у оленя хлебом (кто-то сунул булку в решетку). Вытаскивает "Приму". Трясет спичками, закуривает. Не выпуская сигареты, пуская дым изо рта и носа (олень бежит галопом прочь), Валико начинает тщательно перематывать портянки. Он носит их под кедами и почему-то считает, что портянки выгодней носков тем, что их не надо стирать...
Тут лучше отойти в сторонку. Погулять, посмотреть на циррозного тигра, навестить печального льва, день и ночь лижущего свои лишаи. К нему в клетку иногда пускали смелую дворняжку Водку, на которую он не обращал внимания, занятый своими грезами о цирке, откуда он был комиссован в эту богадельню, где ни рыкнуть, ни рявкнуть, ни зареветь – лежи в грязи и соси лапу, отпрыгал свое через горящий обруч...
Иногда прибегали в панике дети, звали, суетились, тормошили:
– Дядя Валико, дядя Валико, идите скорей – черепаха веточкой подавилась! – или: – Обезьяна какашки ест – умрет! – или: – У тапира изо рта что-то течет! Ему плохо!
А Валико мудро никогда никуда не спешил:
– Подавилась – ничего, проблюется. У тапира что течет, то и обратно в рот зайдет. А обезьян пусть жрет, что хочет – это он так лечится. Больной, наверно.
Или ковылял старшина Коция с новостью о том, что белый медведь ревет без перерыва, детей пугает – может, заболел?
– Заболел – выздоровеет, – резонно не торопился Валико.
Известия об отрыжке у дикобраза или о газели, не желавшей слезать с горки, оставляли его предельно равнодушным:
– Слезет, когда жрать захочет, куда денется, ва?.. А дикобраза оставьте в покое –не наш зверь, лучше не беспокоить, сам разберется.
Зато в жизни "наших зверей" – зайцев, кабанов, волков, оленей –– он принимал живейшее участие: знал все нюансы и повадки, каждый зверь был ему лично известен. Особый интерес у него был почему-то к диким кабанам: вот это Дато, у него сейчас чумка, не подходи. Это кабаниха Дали, у неё течка, подальше от неё. А это их сын Бадур. На вопросы о пропавших поросятах он только разводил жилистые руки:
– Бог дал – Бог взял! – а на резонный интерес директора, где трупики поросят, отвечал: – Родители сожрали. Это же свиньи, что с них взять?.. Они кабанятину тоже очень любят! Как люди совсем!
Зимой Валико в основном сидел в музее и пил бесконечный чай из пол-литровой банки. Музей был полон чучел. Валико знал историю каждого зверя:
– Вот этот медведь сожрал мои кеды и умер. Жадный был, жрал все, что попало... А этому питону в рот бабочка залетела, дышать не мог, тоже сдох. Там, видите, олень стоит. Он день и ночь онанизм делал – и умер. Много онанизма нельзя делать. Вон в углу гамадрил-красный жоп, видите?.. Он ногу порезал и тоже подох. Все, все умерли!
В музее было уютно, пахло мастикой и сеном (им в задней комнатке рабочий Арсен набивал чучела). Разные звери смотрели со всех сторон. И можно было поставить стакан пива зубру на лоб, сунуть дымящуюся сигарету мартышке в зубы или лечь на носорога и слушать по транзистору битлзов и роллингов.
Валико нам не мешал, у него своих дел было по горло: корм привезли, грабли пропали, директор уехал – директор приехал, кому-то и посетителей дурно, кто-то хулиганит около кафе. Зверей накормить, клетки почистить, рыбам воду сменить, кобру помыть, принять роды у ежихи – мало ли дел в зоопарке?.. Дел много, а Валико – один.
В зоопарке случались и страшные вещи: как-то ночью какие-то заристы, замотав веревкой морду лани (чтоб не кричала), вырезала у неё заднюю ногу. Лань истекла кровью. И Валико плакал у трупа, проклиная гада, сделавшего такую мерзость:
– Чтоб у твоей матери обе ноги так отрезало! Чтоб твой отец попал под слона! Чтоб тебя крокодил разорвал, сволочь!
А другой раз поздним вечером хулиганы умудрились открыть клетку пантеры. Зверь выбежал на улицу и, ослепленный фарами, попал под машину. Как-то возник пожар в зоопарке. Валико спас волков, выпустив их из вольеры. Волки не убежали, а жались вокруг Валико и скулили как собаки, пока он перегонял зверей из клеток в клетки, матеря пожарников, которые всё не ехали. А во время наводнения, когда тюлени оказались выброшенными на мостовую Варазисхеви, Валико лично вылавливал каждого оглушенного тюлененка, а потом сам чуть не утонул, вытаскивая змей из террариума:
– У них рук-ног нету, плавать не могут!
Зимой зоопарк был прибежищем и укрытием. Летом – местом прогулок и свиданий. Несмотря на облавы, которые там иногда устраивались, вопреки запретам на воротах ("Школьникам в учебное время вход только с учителем!"), в зоопарке всегда было полно разных людей и зверей, на которых никогда не мешает посмотреть.

 

Бабушка и анаша. Пакеты. [Когда-то в Тбилиси. Михаил Гиголашвили]

 

В начале 70-х, после хиппи-революции, вдруг все стали курить анашу. Собирались целые бригады для её поиска и закупки. Тон задавал какой-нибудь заядлый курильщик, знавший, где можно купить получше и подешевле (за эти знания он, разумеется, ополовинивал покупку). Бригады сколачивались по принципу "полезности": один знал, где и у кого купить, у другого была машина, у третьего водились деньги, у четвертого пустовала квартира, пятый имел много знакомых девушек, шестой обеспечивал новыми магнитофонными записями и т.д. Словом, один за всех и все – за одного. Только так можно было достичь результатов, несмотря на то, что анаши было много (везли из Азии, с Северного Кавказа, с Украины).
У нас в Сололаки (как и в других районах), пахучий дым, красные глаза, дикая музыка и обалдевшие лица детей стали настораживать родителей. Уже находили в карманах школьных форм подозрительные крошки. Видели из окон сходки и хождения "под ручку", какие-то сговоры, драки, потасовки. Кое-кто попадал в милицию. Кого-то выкупали из милиции. Сплетни и слухи пронизывали район. Скоро власти приравняли анашу к тяжким преступлениям и приступили к свирепым поборам за курение вещества, которое раньше на Востоке считалось целебным и лечебным.
Начали следить и за мной. Уже мать в бинокль высмотрела, что я, уходя из дома, обязательно захожу в соседний подъезд (где были спрятаны папиросы для набивки мастырок). Потом оказалось, что она каждый день ходила после меня в подъезд и вела учет взятым папиросам. В конце недели слезами и криками был предъявлен список взятых папирос, на что я, конечно, ответил, что ничего знать не знаю ни о чем. А если и брал, то потому, что на сигареты денег не было.
В общем, когда родители окончательно убедились, что дело нечисто, был пущен в ход молот ведьм – дядя (майор милиции), вызвал меня к себе на работу, тычками поволок в подвал изолятора, провел мимо камер, показав, что меня ожидает, если я не перестану заниматься ерундой, от которой у мужчин хер падает, а сами они превращаются в жопочников. Увесистый кулак грохнул по стене возле моего уха, а крепкий пинок довершил беседу. Но всё это произвело мало впечатления – неподалеку от милиции меня уже ждали, чтобы ехать к цыганам в татарский поселок за планом.
План – почему-то называла анашу милиция. "Перевыполнили план! Пятилетний план – в три года! Хороший план, мне нравится! Наше планово@е хозяйство в полном порядке! Всё идет по плану! План партии – в жизнь! План хорош в планетарии, под планетами и планками! Такая планида! Крепкий план, настоящий Барбаросса!.. " – шутили мы.
Моя бабушка была в курсе подозрений, но по доброте душевной не хотела в них верить. Летом, когда родители уехали в отпуск, я остался с ней один. Бдительность моя поугасла, а ее наверняка возросла.
В это время в городе появился хороший товар из Азии. Некий Хечо, могущий ее достать, загремел с сифилисом в вендиспансер, из которого за рубль мог уезжать и приезжать, когда ему вздумается. Мы оставляли ему деньги и через час-другой забирали пакеты. Некоторые утверждали, что Хечо прячет пакеты где-то в диспансере и каждый раз просто ломает комедию. Самые подозрительные пытались даже проникнуть в палаты, поискать, но испугались тоскливого стада сифилитиков. Расспросы с пристрастием тоже мало что дали – Хечо от всего отнекивался, поводя красными глазками:
– Отцом клянусь, ничего не знаю! Соседу деньги даю – он приносит. Откуда, что, как – не знаю, хлеб-солью клянусь!
Мы каждый второй день таскались в диспансер, вызывали Хечо, вручали ему деньги и, выйдя на улицу, смотрели, как он, воровато оглядываясь, выскакивает следом, юркает в такси и уезжает на Авлабар. Возвращался он ровно через час, отдавал пакеты с небесно-зеленой, пряно-пахучей пыльцой и каждый раз рассказывал легенду о том, какие сложности ему пришлось пережить, пока он добывал анашу (погони, милиция, оперы, воры, хулиганы), хотя мы не без основания полагали, что анашу продает его тётя Сирануш, а этот час Хечо просто сидит у телевизора и уплетает за обе щеки свой любимый горячий хлеб с сыром и тархуном, пока тётя Сирануш в подвале (или на чердаке, в сарае или гараже) развешивает анашу по пакетам.
Как-то, взяв пакет и спрятав его, как обычно, в книгах, я отправился загорать на Черепашье озеро. Вернувшись, заметил, что бабушка не спит, нервно курит и пьет валерианку с корвалолом. Отвечая на мой вопрос об ужине, обычного энтузиазма не проявляет. И даже как-то не смотрит в мою сторону – горестно отводит глаза, которые в другое время лучились неисчерпаемой любовью.
Почуяв недоброе, я кинулся в коридор, к полкам. Схватил книгу, в которую спрятал пакет – и не обнаружил его!.. Пусто!.. Я стал хватать книги, раскрывать их одну за другой. Пусто!.. Пусто!.. Всюду пусто!..
Тут я услышал трагический голос:
– Не трудись понапрасну, мой милый. Оно было в Александре Блоке.
Бабушка в ночной рубашке стояла в дверях. Ее морщинистое лицо выражало сильную гамму чувств. Пиковой даме было далеко до неё.
– Ты взяла? – зловеще спросил я.
– Я! – твердо ответила она. – Я перетрясла все книги и нашла эту дрянь.
– Ты перетрясла все книги?
– Все. С утра и до трех часов.
– Где это?
– Высыпала в туалет и спустила воду... Два раза... – ответила бабушка.
– Что?.. – Я сел на пол и обхватил голову руками. – Что ты наделала?! Мне конец!.. Меня убьют!.. Все кончено!.. Смерть!.. Неминуемая смерть!
– Кто?.. Какая смерть?.. Кто тебя убьет?.. – всполошилась бабушка.
– Как кто?.. Хозяин!
– Разве эта гадость не твоя? – вопросила она.
– Нет, конечно. Меня просто попросили спрятать до завтра. Если я завтра не отдам, будет плохо, очень плохо... Во-первых, тот человек умрет без этого... Во-вторых, меня убьют его друзья... Ты что, не понимаешь?..
– А чье это?
Я мгновенно перебрал в уме варианты и выбрал оптимальный:
– Одного калеки.
– Какого еще калеки? – с подозрением спросила бабушка (подобного оборота она явно не ожидала).
Воодушевленный надеждой, я принялся сочинять длинную историю про одного несчастного бедняка, после операции вынужденно ставшего наркоманом, про его трагедию и про то, что мы из жалости помогаем ему – он лежит в кровати, а мы носим ему еду, питье и анашу. На вопрос бабушки, почему надо носить анашу и не может ли этот калека спрятать её у себя, я сделал удивленные глаза:
– Как ты не понимаешь?.. Его же милиция каждый день обыскивает! Бедный он, отверженный! Униженный и оскорбленный! Мы же не можем предать его! – добавил я для верности.
Предавать она меня никогда не учила. Разницы между морфием и анашой тоже не ведала. Поэтому не знала, что ответить. Еще несколько времени ушло на то, чтобы окончательно убедить ее в своей полной невиновности. Далее началось самое важное – надо было выяснить, правда ли она высыпала план в туалет или это был только пробный шар. Но как я ни бился, бабушка неизменно твердила:
– Выбросила – и все!.. Зачем оставлять эту отраву?..
– И совсем ничего не оставила? – теплилась у меня надежда.
– Ничего. Всё уничтожено, – сурово отрубала бабушка.
Тогда я прибег к крайней мере и сказал, что меня могут спасти только 30 рублей: купить на них новый пакет и отдать калеке. Бабушка была в большом волнении. Ей было жаль и отверженного калеку, и беспутного внука, но денег в руки мне она давать явно не хотела. Наконец, было принято единственно верное (с ее точки зрения) решение:
– Я сама куплю этот проклятый пакет! И сама отдам калеке!
Такого я не ожидал и замер от изумления. Потом стал отговаривать ее от подобных приключений, но бабушка твердо стояла на своем:
– Нет, тебе денег я не дам. Или так – или никак! Я сама, лично, пойду и куплю эту гадость. Где она продается?
По ее тону я понял, что в ней заговорил Павка Корчагин. Делать было нечего. Вариант этот, хоть и сложный по исполнению, мог вернуть анашу. А это главное. Мы выпили валерьянки и по-заговорщически обсудили детали. Я ее предупредил, что сделать это не так просто, анаша в ларьках не продается, и не лучше ли будет, если я сделаю все сам. Но бабушка была непоколебима – или она сама, или никто.
Перед сном я еще раз прикинул, кто из знакомых мог бы сыграть роль калеки. Лучше соседа, курда Титала, лежавшего со сломанной ногой в подвале, где играла дюжина его братьев, умирала старая тетя Асмат и сутками варился хаши в котле на керосинке, найти было трудно – ущербность, отверженность и нищета были налицо.
Наутро бабушка была полна решимости. Я увидел на ней перчатки и шляпку с вуалью (наверняка ночью перечитывались "Записки из Мертвого дома" или Гиляровский). Я попросил ее снять этот маскарад, но она ни в какую не соглашалась. Мы сели в такси и поехали. Когда я предупредил ее, что мы едем в вендиспансер, бабушку всю передернуло, но она проговорила:
– Ничего. Я ко всему готова. Я всегда знала, что один порок сопутствует другому.
В диспансере мы вошли в комнату для посетителей. Ее грязный вид (и особенно запахи) наводили смертную тоску. Солнце едва проникало сквозь немытые окна и как-то растерянно, пугливо, слепо освещало заплеванный пол. В разных концах сидели печальные пары. Само место накладывало зловещий отпечаток на их лица. Даже стулья, казалось, лоснились от грибков, сыпей и спирохет. В углу чавкал какой-то мужик в багровых лишаях. Жена уныло кормила его помидорами из авоськи. В другом углу два чернявых типа упрекали двух русских девок:
– Вы, суки, знали, что у вас трепак! Почему не сказали, сволочи?
– Да клянусь, Гурамик! Да что ты, Мерабик! Да ни Христом-Богом!.. Если бы мы знали!.. Наш маршрут через Домбай шел, а там, оказывается, у всех трепак на турбазах! – Девки крестились, в панике озирались и оправляли куцые больничные халаты на налитых ляжках. Жалобно шмыгая носами, ахали и охали.
– Боже! – сказала бабушка, опуская вуаль и с опаской оглядываясь.
– Чего же ты ожидала?.. – не без злорадства ответил я.
Усадив ее, я пошел к лестнице, где дежурил санитар Шакро с шершавой от рублевок рукой. Дал ему 50 копеек и попросил привести Хечо, который тут же появился сам – как раз собирался за пакетами.
Я тихо сказал ему:
– Слушай, вон там сидит моя бабушка. Она даст тебе 30 рублей. Ты возьми один пакет и потом ей отдай, понял?..
Хечо, и так немного чокнутый от анаши, уставился на меня с испугом:
– Ва, твоя бабушка – кеш? План курит? Клянусь сердцем, такого еще не слышал!
– Сейчас долго объяснять. Потом объясню. Тебе не все равно – я тебе дал, или она?
– Конечно. Она пакет берет? Или ты? – все-таки уточнил он еще раз.
– Мы вместе. Ты иди, сядь около нее, она передаст тебе деньги.
– А, один пакет пополам! – понял Хечо и направился к бабушке, сел через стул и сказал: – Здравствуй, мадам-джан!
Бабушка с каменным лицом учтиво кивнула, вынула из сумочки газету, украдкой вложила в нее вынутые из перчатки деньги и, не глядя, как бы случайно обронила газету на стул между ними (Агата Кристи принесла свои плоды).
– Будьте добры купить для меня это... вещество... – сказала она.
– Сделаю, мадам-джан! Для тебя лично, душой клянусь, всё сделаю! – ответил глубоко тронутый Хечо, вынул из газеты деньги и ушел, важно бросив: – Через час! Ждите!
А бабушка, не снимая перчаток, со скрытым омерзением взяла газету, направилась в угол и бросила ее в урну. Тут мужик с багровыми лишаями начал громко икать. Чернявые типы зашумели громче. Один дал девке оплеуху. Пошли визги и крики. И я решил увести близкую к обмороку бабушку во дворик.
Дверь нам открыл санитар Шакро, который, казалось, за рубль мог отворить все двери на земле и на небе. Он по инерции протянул заскорузлую клешню, но я холодно напомнил ему, что уже дадено, на что он виновато смигнул:
– Извини, брат, забыл! Работа собачья.
Пока мы сидели на скамейке, бабушка неторопливо рассказывала поучительные истории из семейных хроник. Как её отцу без наркоза резали руку и счищали гной с кости, а он и не пикнул. Как прабабушка во время пожара спасла не только детей, но и пса-красавца, всеобщего любимца. Как дед-художник дерзко разговаривал со Сталиным. А другой дед-хирург оперировал под пулями. Рассказы явно имели своей целью исправление моей слабой морали.
Но я их давно знал и с беспокойством думал лишь о том, не запустит ли Хечо свою наглую лапу в бабушкин пакет, посчитав, что старуха не заметит такого кощунства?.. Мы-то сами, испытывая законное недоверие к Хечо, всегда перепроверяли его, пересыпая содержимое пакета коробком от спичек – в добром пакете должно было быть пять доверху полных коробков. Правда, как потом выяснилось, и спичечные коробки бывают разными – одни у@же и короче, другие – шире и длиннее...
Ровно через час вернулся довольный Хечо. Он присел на скамейку. Отрыгивая тархуном, достал из-за пояса пакет, протянул его бабушке:
– Вот, самый большой для тебя, мадам-джан, жизнью клянусь!
Бабушка, зорко и незаметно оглядевшись, быстро спрятала пакет в сумочку.
– Очень вам обязана, – сказала она и, помолчав, добавила: – Надеюсь, качество не вызовет нарицаний?
Хечо только умильно покачал головой:
– Что вызовет?.. Кури, мадам-джан, на здоровье! Для тебя всегда самый большой пакет будет, клянусь здоровьем!
В такси на мою просьбу показать пакет бабушка ответила сухим отказом.
– Едем к калеке! – сказала она, переводя дыхание (теперь ей уже наверняка чудилась "Палата № 6").
В подвале у Титала царил обычный бардак. Сестры и братья составляли живую композицию из плача и движения. В центре подвала варился в котле вечный хаши. Вой, грязь, копоть, пар и вонь пронизывали все кругом. За загородкой в голос стонала умирающая уже двадцать лет тетя Асмат. У неё в ногах сидел малолетний дебил Зеро и усердно вылизывал длинным, как у собаки, языком собственную ступню.
Пока бабушка на ступеньках церемонно знакомилась с притихшими курчавыми детьми, я сорвал наушники с небритого Титала (лежавшего на черном матрасе без простыни) и быстро прошептал:
– Сейчас тебя навестит моя бабушка. И даст тебе пакет. Это мой пакет, но даст она его тебе. Потом я возьму его у тебя. А тебя подогрею. Понял? Ты тяжело болен!
Тот ничего не понял:
– Бабушка? Меня подогреет? Чем болен? Что такое? Где?
– Тише, она идет, – прошипел я, пододвинул бабушке обгоревший табурет, а сам встал у изголовья, чтобы все как следует видеть и слышать и, в крайнем случае, отнять у Титала пакет силой.
Бабушка с опаской села у постели.
– Как ваше здоровье?.. Мне внук сказал, что вы испытываете сильные страдания...
Ничего не понимающий Титал согласился:
– Очень болит.
– А что с вами, собственно, произошло?
– Я, знаете, у брата в гостях был... Там три большие водки выпили... – начал Титал.
– Короче, он попал под машину, – оборвал я его, испугавшись, что бабушка, услышав, что Титалу по пьянке сломали ногу ломом, передумает ему что-нибудь давать, и тогда пакет придется отнимать силой уже у бабушки, что крайне нежелательно и чревато.
– Что говорят врачи?.. Надежда умирает последней, надо только собраться с мужеством и не унывать...
– Человек проведать меня пришел, тише, ва! – прикрикнул Титал на детвору, а я сказал бабушке:
– Быстрее! Не видишь – человеку плохо, не до душеспасительных бесед?
– Не погоняй меня, – вдруг твердо ответила бабушка (сейчас ей, видно, мерещился Ливингстон среди туарегов). – Если человек болен, то он только сам может помочь себе. Сила воли, помноженная на настойчивость и умение быть терпеливым, всё побеждает. Надо бороться со своим недугом! Надо хотеть выздороветь! Вы молоды, у вас все впереди, не следует предаваться унынию. Человек все может. Надо только собрать свою волю в кулак...– (Ночью не обошлось без "Повести о настоящем человеке").
Титал лежал с открытым ртом. Братья-сестры замерли. Вынесли Зеро, чтобы и он мог послушать странную гостью. Примолкла даже умирающая тетя Асмат за занавеской. Поговорив еще немного в этом духе, бабушка украдкой достала из сумочки пакет и засунула его под серую от грязи подушку:
– Надеюсь, это облегчит ваши страдания.
Титал, дико кося глазом на то место, куда спрятан пакет, начал было рассказывать, что нога очень болит, но тут на счастье Зеро рухнул со стола. Поднялся визг и вой. Бабушка стала беспомощно оглядываться, а я бесшумно выхватил пакет из-под подушки и сунул его в карман.
Под удивленными взглядами мы покинули комнату. Я поддерживал ослабевшую бабушку под локоть, а на злобное ворчание Титала:
– Э, мой пакет куда взял? – многозначительно сказал:
– Вечером зайду! Папиросы приготовь!
Домой мы шли не спеша. Я вел бабушку под руку. Она была задумчива и теребила перчатки. Недалеко от дома она произнесла:
– Дай мне слово, что все это был не спектакль. Что этот молодой человек болен. Что ты сам не куришь. Что ты меня, старую дуру, не обманываешь.
Что было делать?.. Я дал слово, скрестив, правда, при этом в кармане два пальца. Когда мы уже были возле дома, бабушка осторожно спросила:
– А что... это вещество... продается только в вендиспансере? – и на её коричневых щеках появился румянец.
– Нет, это просто совпадение, – ответил я, чувствуя что-то вроде угрызений совести, которые, впрочем, быстро прошли, когда я, запершись в туалете, увидел, какой добрый пакет получила бабушка от щедрого Хечо.