ПРОЗА Когда-то в Тбилиси Бабушка и анаша. Пакеты.

ПОИСК ПО САЙТУ

КНИГИ

Тайный год

zachwat moskowii

Новинка! Захват Московии

monografija

Монография

 

tolmach

Толмач

 

tajnopis

Тайнопись

 

chertowo koleso

Чёртово колесо

 

Бабушка и анаша. Пакеты. [Когда-то в Тбилиси. Михаил Гиголашвили]

 

В начале 70-х, после хиппи-революции, вдруг все стали курить анашу. Собирались целые бригады для её поиска и закупки. Тон задавал какой-нибудь заядлый курильщик, знавший, где можно купить получше и подешевле (за эти знания он, разумеется, ополовинивал покупку). Бригады сколачивались по принципу "полезности": один знал, где и у кого купить, у другого была машина, у третьего водились деньги, у четвертого пустовала квартира, пятый имел много знакомых девушек, шестой обеспечивал новыми магнитофонными записями и т.д. Словом, один за всех и все – за одного. Только так можно было достичь результатов, несмотря на то, что анаши было много (везли из Азии, с Северного Кавказа, с Украины).
У нас в Сололаки (как и в других районах), пахучий дым, красные глаза, дикая музыка и обалдевшие лица детей стали настораживать родителей. Уже находили в карманах школьных форм подозрительные крошки. Видели из окон сходки и хождения "под ручку", какие-то сговоры, драки, потасовки. Кое-кто попадал в милицию. Кого-то выкупали из милиции. Сплетни и слухи пронизывали район. Скоро власти приравняли анашу к тяжким преступлениям и приступили к свирепым поборам за курение вещества, которое раньше на Востоке считалось целебным и лечебным.
Начали следить и за мной. Уже мать в бинокль высмотрела, что я, уходя из дома, обязательно захожу в соседний подъезд (где были спрятаны папиросы для набивки мастырок). Потом оказалось, что она каждый день ходила после меня в подъезд и вела учет взятым папиросам. В конце недели слезами и криками был предъявлен список взятых папирос, на что я, конечно, ответил, что ничего знать не знаю ни о чем. А если и брал, то потому, что на сигареты денег не было.
В общем, когда родители окончательно убедились, что дело нечисто, был пущен в ход молот ведьм – дядя (майор милиции), вызвал меня к себе на работу, тычками поволок в подвал изолятора, провел мимо камер, показав, что меня ожидает, если я не перестану заниматься ерундой, от которой у мужчин хер падает, а сами они превращаются в жопочников. Увесистый кулак грохнул по стене возле моего уха, а крепкий пинок довершил беседу. Но всё это произвело мало впечатления – неподалеку от милиции меня уже ждали, чтобы ехать к цыганам в татарский поселок за планом.
План – почему-то называла анашу милиция. "Перевыполнили план! Пятилетний план – в три года! Хороший план, мне нравится! Наше планово@е хозяйство в полном порядке! Всё идет по плану! План партии – в жизнь! План хорош в планетарии, под планетами и планками! Такая планида! Крепкий план, настоящий Барбаросса!.. " – шутили мы.
Моя бабушка была в курсе подозрений, но по доброте душевной не хотела в них верить. Летом, когда родители уехали в отпуск, я остался с ней один. Бдительность моя поугасла, а ее наверняка возросла.
В это время в городе появился хороший товар из Азии. Некий Хечо, могущий ее достать, загремел с сифилисом в вендиспансер, из которого за рубль мог уезжать и приезжать, когда ему вздумается. Мы оставляли ему деньги и через час-другой забирали пакеты. Некоторые утверждали, что Хечо прячет пакеты где-то в диспансере и каждый раз просто ломает комедию. Самые подозрительные пытались даже проникнуть в палаты, поискать, но испугались тоскливого стада сифилитиков. Расспросы с пристрастием тоже мало что дали – Хечо от всего отнекивался, поводя красными глазками:
– Отцом клянусь, ничего не знаю! Соседу деньги даю – он приносит. Откуда, что, как – не знаю, хлеб-солью клянусь!
Мы каждый второй день таскались в диспансер, вызывали Хечо, вручали ему деньги и, выйдя на улицу, смотрели, как он, воровато оглядываясь, выскакивает следом, юркает в такси и уезжает на Авлабар. Возвращался он ровно через час, отдавал пакеты с небесно-зеленой, пряно-пахучей пыльцой и каждый раз рассказывал легенду о том, какие сложности ему пришлось пережить, пока он добывал анашу (погони, милиция, оперы, воры, хулиганы), хотя мы не без основания полагали, что анашу продает его тётя Сирануш, а этот час Хечо просто сидит у телевизора и уплетает за обе щеки свой любимый горячий хлеб с сыром и тархуном, пока тётя Сирануш в подвале (или на чердаке, в сарае или гараже) развешивает анашу по пакетам.
Как-то, взяв пакет и спрятав его, как обычно, в книгах, я отправился загорать на Черепашье озеро. Вернувшись, заметил, что бабушка не спит, нервно курит и пьет валерианку с корвалолом. Отвечая на мой вопрос об ужине, обычного энтузиазма не проявляет. И даже как-то не смотрит в мою сторону – горестно отводит глаза, которые в другое время лучились неисчерпаемой любовью.
Почуяв недоброе, я кинулся в коридор, к полкам. Схватил книгу, в которую спрятал пакет – и не обнаружил его!.. Пусто!.. Я стал хватать книги, раскрывать их одну за другой. Пусто!.. Пусто!.. Всюду пусто!..
Тут я услышал трагический голос:
– Не трудись понапрасну, мой милый. Оно было в Александре Блоке.
Бабушка в ночной рубашке стояла в дверях. Ее морщинистое лицо выражало сильную гамму чувств. Пиковой даме было далеко до неё.
– Ты взяла? – зловеще спросил я.
– Я! – твердо ответила она. – Я перетрясла все книги и нашла эту дрянь.
– Ты перетрясла все книги?
– Все. С утра и до трех часов.
– Где это?
– Высыпала в туалет и спустила воду... Два раза... – ответила бабушка.
– Что?.. – Я сел на пол и обхватил голову руками. – Что ты наделала?! Мне конец!.. Меня убьют!.. Все кончено!.. Смерть!.. Неминуемая смерть!
– Кто?.. Какая смерть?.. Кто тебя убьет?.. – всполошилась бабушка.
– Как кто?.. Хозяин!
– Разве эта гадость не твоя? – вопросила она.
– Нет, конечно. Меня просто попросили спрятать до завтра. Если я завтра не отдам, будет плохо, очень плохо... Во-первых, тот человек умрет без этого... Во-вторых, меня убьют его друзья... Ты что, не понимаешь?..
– А чье это?
Я мгновенно перебрал в уме варианты и выбрал оптимальный:
– Одного калеки.
– Какого еще калеки? – с подозрением спросила бабушка (подобного оборота она явно не ожидала).
Воодушевленный надеждой, я принялся сочинять длинную историю про одного несчастного бедняка, после операции вынужденно ставшего наркоманом, про его трагедию и про то, что мы из жалости помогаем ему – он лежит в кровати, а мы носим ему еду, питье и анашу. На вопрос бабушки, почему надо носить анашу и не может ли этот калека спрятать её у себя, я сделал удивленные глаза:
– Как ты не понимаешь?.. Его же милиция каждый день обыскивает! Бедный он, отверженный! Униженный и оскорбленный! Мы же не можем предать его! – добавил я для верности.
Предавать она меня никогда не учила. Разницы между морфием и анашой тоже не ведала. Поэтому не знала, что ответить. Еще несколько времени ушло на то, чтобы окончательно убедить ее в своей полной невиновности. Далее началось самое важное – надо было выяснить, правда ли она высыпала план в туалет или это был только пробный шар. Но как я ни бился, бабушка неизменно твердила:
– Выбросила – и все!.. Зачем оставлять эту отраву?..
– И совсем ничего не оставила? – теплилась у меня надежда.
– Ничего. Всё уничтожено, – сурово отрубала бабушка.
Тогда я прибег к крайней мере и сказал, что меня могут спасти только 30 рублей: купить на них новый пакет и отдать калеке. Бабушка была в большом волнении. Ей было жаль и отверженного калеку, и беспутного внука, но денег в руки мне она давать явно не хотела. Наконец, было принято единственно верное (с ее точки зрения) решение:
– Я сама куплю этот проклятый пакет! И сама отдам калеке!
Такого я не ожидал и замер от изумления. Потом стал отговаривать ее от подобных приключений, но бабушка твердо стояла на своем:
– Нет, тебе денег я не дам. Или так – или никак! Я сама, лично, пойду и куплю эту гадость. Где она продается?
По ее тону я понял, что в ней заговорил Павка Корчагин. Делать было нечего. Вариант этот, хоть и сложный по исполнению, мог вернуть анашу. А это главное. Мы выпили валерьянки и по-заговорщически обсудили детали. Я ее предупредил, что сделать это не так просто, анаша в ларьках не продается, и не лучше ли будет, если я сделаю все сам. Но бабушка была непоколебима – или она сама, или никто.
Перед сном я еще раз прикинул, кто из знакомых мог бы сыграть роль калеки. Лучше соседа, курда Титала, лежавшего со сломанной ногой в подвале, где играла дюжина его братьев, умирала старая тетя Асмат и сутками варился хаши в котле на керосинке, найти было трудно – ущербность, отверженность и нищета были налицо.
Наутро бабушка была полна решимости. Я увидел на ней перчатки и шляпку с вуалью (наверняка ночью перечитывались "Записки из Мертвого дома" или Гиляровский). Я попросил ее снять этот маскарад, но она ни в какую не соглашалась. Мы сели в такси и поехали. Когда я предупредил ее, что мы едем в вендиспансер, бабушку всю передернуло, но она проговорила:
– Ничего. Я ко всему готова. Я всегда знала, что один порок сопутствует другому.
В диспансере мы вошли в комнату для посетителей. Ее грязный вид (и особенно запахи) наводили смертную тоску. Солнце едва проникало сквозь немытые окна и как-то растерянно, пугливо, слепо освещало заплеванный пол. В разных концах сидели печальные пары. Само место накладывало зловещий отпечаток на их лица. Даже стулья, казалось, лоснились от грибков, сыпей и спирохет. В углу чавкал какой-то мужик в багровых лишаях. Жена уныло кормила его помидорами из авоськи. В другом углу два чернявых типа упрекали двух русских девок:
– Вы, суки, знали, что у вас трепак! Почему не сказали, сволочи?
– Да клянусь, Гурамик! Да что ты, Мерабик! Да ни Христом-Богом!.. Если бы мы знали!.. Наш маршрут через Домбай шел, а там, оказывается, у всех трепак на турбазах! – Девки крестились, в панике озирались и оправляли куцые больничные халаты на налитых ляжках. Жалобно шмыгая носами, ахали и охали.
– Боже! – сказала бабушка, опуская вуаль и с опаской оглядываясь.
– Чего же ты ожидала?.. – не без злорадства ответил я.
Усадив ее, я пошел к лестнице, где дежурил санитар Шакро с шершавой от рублевок рукой. Дал ему 50 копеек и попросил привести Хечо, который тут же появился сам – как раз собирался за пакетами.
Я тихо сказал ему:
– Слушай, вон там сидит моя бабушка. Она даст тебе 30 рублей. Ты возьми один пакет и потом ей отдай, понял?..
Хечо, и так немного чокнутый от анаши, уставился на меня с испугом:
– Ва, твоя бабушка – кеш? План курит? Клянусь сердцем, такого еще не слышал!
– Сейчас долго объяснять. Потом объясню. Тебе не все равно – я тебе дал, или она?
– Конечно. Она пакет берет? Или ты? – все-таки уточнил он еще раз.
– Мы вместе. Ты иди, сядь около нее, она передаст тебе деньги.
– А, один пакет пополам! – понял Хечо и направился к бабушке, сел через стул и сказал: – Здравствуй, мадам-джан!
Бабушка с каменным лицом учтиво кивнула, вынула из сумочки газету, украдкой вложила в нее вынутые из перчатки деньги и, не глядя, как бы случайно обронила газету на стул между ними (Агата Кристи принесла свои плоды).
– Будьте добры купить для меня это... вещество... – сказала она.
– Сделаю, мадам-джан! Для тебя лично, душой клянусь, всё сделаю! – ответил глубоко тронутый Хечо, вынул из газеты деньги и ушел, важно бросив: – Через час! Ждите!
А бабушка, не снимая перчаток, со скрытым омерзением взяла газету, направилась в угол и бросила ее в урну. Тут мужик с багровыми лишаями начал громко икать. Чернявые типы зашумели громче. Один дал девке оплеуху. Пошли визги и крики. И я решил увести близкую к обмороку бабушку во дворик.
Дверь нам открыл санитар Шакро, который, казалось, за рубль мог отворить все двери на земле и на небе. Он по инерции протянул заскорузлую клешню, но я холодно напомнил ему, что уже дадено, на что он виновато смигнул:
– Извини, брат, забыл! Работа собачья.
Пока мы сидели на скамейке, бабушка неторопливо рассказывала поучительные истории из семейных хроник. Как её отцу без наркоза резали руку и счищали гной с кости, а он и не пикнул. Как прабабушка во время пожара спасла не только детей, но и пса-красавца, всеобщего любимца. Как дед-художник дерзко разговаривал со Сталиным. А другой дед-хирург оперировал под пулями. Рассказы явно имели своей целью исправление моей слабой морали.
Но я их давно знал и с беспокойством думал лишь о том, не запустит ли Хечо свою наглую лапу в бабушкин пакет, посчитав, что старуха не заметит такого кощунства?.. Мы-то сами, испытывая законное недоверие к Хечо, всегда перепроверяли его, пересыпая содержимое пакета коробком от спичек – в добром пакете должно было быть пять доверху полных коробков. Правда, как потом выяснилось, и спичечные коробки бывают разными – одни у@же и короче, другие – шире и длиннее...
Ровно через час вернулся довольный Хечо. Он присел на скамейку. Отрыгивая тархуном, достал из-за пояса пакет, протянул его бабушке:
– Вот, самый большой для тебя, мадам-джан, жизнью клянусь!
Бабушка, зорко и незаметно оглядевшись, быстро спрятала пакет в сумочку.
– Очень вам обязана, – сказала она и, помолчав, добавила: – Надеюсь, качество не вызовет нарицаний?
Хечо только умильно покачал головой:
– Что вызовет?.. Кури, мадам-джан, на здоровье! Для тебя всегда самый большой пакет будет, клянусь здоровьем!
В такси на мою просьбу показать пакет бабушка ответила сухим отказом.
– Едем к калеке! – сказала она, переводя дыхание (теперь ей уже наверняка чудилась "Палата № 6").
В подвале у Титала царил обычный бардак. Сестры и братья составляли живую композицию из плача и движения. В центре подвала варился в котле вечный хаши. Вой, грязь, копоть, пар и вонь пронизывали все кругом. За загородкой в голос стонала умирающая уже двадцать лет тетя Асмат. У неё в ногах сидел малолетний дебил Зеро и усердно вылизывал длинным, как у собаки, языком собственную ступню.
Пока бабушка на ступеньках церемонно знакомилась с притихшими курчавыми детьми, я сорвал наушники с небритого Титала (лежавшего на черном матрасе без простыни) и быстро прошептал:
– Сейчас тебя навестит моя бабушка. И даст тебе пакет. Это мой пакет, но даст она его тебе. Потом я возьму его у тебя. А тебя подогрею. Понял? Ты тяжело болен!
Тот ничего не понял:
– Бабушка? Меня подогреет? Чем болен? Что такое? Где?
– Тише, она идет, – прошипел я, пододвинул бабушке обгоревший табурет, а сам встал у изголовья, чтобы все как следует видеть и слышать и, в крайнем случае, отнять у Титала пакет силой.
Бабушка с опаской села у постели.
– Как ваше здоровье?.. Мне внук сказал, что вы испытываете сильные страдания...
Ничего не понимающий Титал согласился:
– Очень болит.
– А что с вами, собственно, произошло?
– Я, знаете, у брата в гостях был... Там три большие водки выпили... – начал Титал.
– Короче, он попал под машину, – оборвал я его, испугавшись, что бабушка, услышав, что Титалу по пьянке сломали ногу ломом, передумает ему что-нибудь давать, и тогда пакет придется отнимать силой уже у бабушки, что крайне нежелательно и чревато.
– Что говорят врачи?.. Надежда умирает последней, надо только собраться с мужеством и не унывать...
– Человек проведать меня пришел, тише, ва! – прикрикнул Титал на детвору, а я сказал бабушке:
– Быстрее! Не видишь – человеку плохо, не до душеспасительных бесед?
– Не погоняй меня, – вдруг твердо ответила бабушка (сейчас ей, видно, мерещился Ливингстон среди туарегов). – Если человек болен, то он только сам может помочь себе. Сила воли, помноженная на настойчивость и умение быть терпеливым, всё побеждает. Надо бороться со своим недугом! Надо хотеть выздороветь! Вы молоды, у вас все впереди, не следует предаваться унынию. Человек все может. Надо только собрать свою волю в кулак...– (Ночью не обошлось без "Повести о настоящем человеке").
Титал лежал с открытым ртом. Братья-сестры замерли. Вынесли Зеро, чтобы и он мог послушать странную гостью. Примолкла даже умирающая тетя Асмат за занавеской. Поговорив еще немного в этом духе, бабушка украдкой достала из сумочки пакет и засунула его под серую от грязи подушку:
– Надеюсь, это облегчит ваши страдания.
Титал, дико кося глазом на то место, куда спрятан пакет, начал было рассказывать, что нога очень болит, но тут на счастье Зеро рухнул со стола. Поднялся визг и вой. Бабушка стала беспомощно оглядываться, а я бесшумно выхватил пакет из-под подушки и сунул его в карман.
Под удивленными взглядами мы покинули комнату. Я поддерживал ослабевшую бабушку под локоть, а на злобное ворчание Титала:
– Э, мой пакет куда взял? – многозначительно сказал:
– Вечером зайду! Папиросы приготовь!
Домой мы шли не спеша. Я вел бабушку под руку. Она была задумчива и теребила перчатки. Недалеко от дома она произнесла:
– Дай мне слово, что все это был не спектакль. Что этот молодой человек болен. Что ты сам не куришь. Что ты меня, старую дуру, не обманываешь.
Что было делать?.. Я дал слово, скрестив, правда, при этом в кармане два пальца. Когда мы уже были возле дома, бабушка осторожно спросила:
– А что... это вещество... продается только в вендиспансере? – и на её коричневых щеках появился румянец.
– Нет, это просто совпадение, – ответил я, чувствуя что-то вроде угрызений совести, которые, впрочем, быстро прошли, когда я, запершись в туалете, увидел, какой добрый пакет получила бабушка от щедрого Хечо.