ПОИСК ПО САЙТУ

КНИГИ

Тайный год

zachwat moskowii

Новинка! Захват Московии

monografija

Монография

 

tolmach

Толмач

 

tajnopis

Тайнопись

 

chertowo koleso

Чёртово колесо

 

Двор [Когда-то в Тбилиси. Михаил Гиголашвили]



Тбилисский двор – это центр мира, начало начал, пуп земли, главный авторитет, справедливый судия, вор в законе, альфа и омега, колыбель и могила. Во двор следует выходить рано утром и торчать там до позднего вечера, пока, наконец, охрипшие родители, перепробовав все кнуты и пряники, не взорвутся проклятиями, тщась загнать тебя в дом. Тогда можно с легким сердцем и чистой совестью плестись в квартиру и приступать к ужину.
День даром не пропал. Сыграно во все мыслимые игры. Оказана помощь в стирке и раскладке шерсти на просушку. Проведена очередная починка древнего "Москвича", с войны стоящего в центре двора. Выиграна стычка с соседскими мальчишками – защищена честь двора. Испачкано всё, что может пачкаться. Съедено у всех соседей всего понемногу и выпито энное количество ледяной воды из-под крана – чего ещё надо в жизни для счастья?..
Во дворе всё сущее имеет право голоса. Поэтому спор о взятой без спроса теннисной ракетке или не там повешенном полотенце может перерасти в ссору с проклятиями и криками. Но двор – единая семья. Поэтому ссоры затухали, споры улаживались, ссорщики затихали. И появлялся мангал.
Толстый дядя Михо, в сталинском френче и галифе, шел наведываться в свой обширный холодильник, куда ежедневно выгружал полную сумку еще теплой вырезки с мясокомбината, где работал сторожем. Дети посылались в общий сарай за луком и углем. Худой дядя Вано, лысый, в спортивной пижаме и китайских кедах, подстрекаемый молодежью, перекинув через шею шланг, отправляется в подвал к заветной бочке с домашним вином (осенью собирали деньги, ехали в Кахетию, закупали 200 литров вина и 50 литров чачи и пили сообща весь год, до следующего урожая). Стол для пинг-понга застилается газетами, и женщины идут посмотреть, что у кого есть вкусного, хотя это и так всем известно по запахам из кухонь.
Во дворе принимали и понимали правду разных людей, а на все поступки смотрели общими глазами – без скидок, утаек и поблажек. Детей никто не стеснялся, всё обсуждалось при нас – пускай всё знают. Мы были в курсе всех дворовых дел и склок.
– У женщины мозгов нету! – заявлял, например, Вано, разозлясь за что-то на свою жену, вечно больную Амалию, всю жизнь сидевшую у окна вместе с кошкой Писо.
– Мозги-то у неё есть, а вот ума нет! – поправлял его Михо.
– Как у Писо, – вставлял кто-нибудь, хлопая домино или нацеживая пиво из баллона.
– Или как у лисы, – поддакивал тучный Михо (он пару раз ходил на охоту и снискал себе славу охотника, хотя на охоте ни разу не успел выстрелить из ружья, ибо застолье начиналось сразу по приезде на природу).
– У мужчин зато мозгов много, целый тазик! – скептически заявляла из окна боевая тетя Этери, не дававшая никому спуску.
Её поддерживали другие женщины:
– Целый день в домино!
– Бездельники!
– Лучше бы сарай починили!
– Или подвалы убрали бы!
– Или работу нашли!
На работу, действительно, мало кто ходил. А если и ходил, то так, на пару часов. Однако в каждой семье был один опорный человек, который всех кормил и одевал, а дальше – их дело! Сыты-обуты, не в тюрьме, больнице или морге – и хорошо, живите себе под солнцем, которого в избытке.
И все жили. Взрослые занимались кто чем, а дети целыми днями играли во дворе в мяч, прятки, жмурки, пинг-понг, выбивалки, "стоп", баскетбол. Отрывало нас от игр только что-нибудь интересное, вроде появления районных психов или бешеной собаки, драки в соседнем дворе или аварии на улице, громкой перепалки в хлебном или дебоша в парикмахерской ("смотреть" бежали всем районом, от мала до велика).
Особенно захватывающе бывало смотреть на сцепившихся женщин. Начиналось обычно с пустяка и перерастало в гром, огонь и серу. Всё это доставляло нам наивысшее удовольствие, хотя причиной этих склок чаще всего бывали как раз мы сами – кто-то у кого-то что-то отнял, кто-то кого-то толкнул, кто-то разрыдался, кто-то ушибся... Разнять разъяренных женщин можно было только силой, растолкав их по квартирам, но и оттуда неслись такие визги, что мужчины только качали головами
В эти моменты мужчины держались все вместе, независимо от того, чьи жены сцепились. А мы, давно позабыв, кто у кого что отнял, радовались зрелищу, жевали инжир, собранный тут же с дерева, и удивлялись глупости взрослых. Да и женщины вскоре затихали. А мужчины и не ссорились вовсе. После бури наступал спад. И в затишье был отчетливо слышен звон спасительного мангала.
Тучный и багровый Михо, бывший плотник, часто возился с нами во дворе: лепил, строгал, учил играть в шахматы и нарды, делать столы и скамейки. Как-то соорудил разборную сцену – пол-улицы приходило смотреть наши дворовые спектакли, после которых накрывался общий стол, куда еду сносили не только со всех квартир, но также из соседских дворов.
Когда стол был полон, Вано рассаживал гостей, причем детям в день спектакля доставались лучшие места. А Михо брал самого маленького на колени и наливал всем лимонад, капая в каждый бокал красного вина – "для цвета". Себе наполнял доверху глиняную плошку, спрашивал:
– У всех всё есть?
– Да, – отвечали мы.
– У всех стаканы полны и на тарелках закуска?
– Да, – хором подтверждали мы.
– Тогда слушайте. В тот день у царя Вахтанга Горгасала все шло плохо: долго блуждали по лесу, но ничего не подняли, злая ветка чуть не ослепила царя, а его любимая лошадь потеряла подкову и захромала. Царь приказал сделать привал у родника. Вода бежала откуда-то сверху, с большого камня. Пока слуги открывали походный стол, царь снял шлем, подставил его под воду и только хотел напиться, как боевой сокол клюнул его прямо в руку!.. И так – три раза! – для убедительности Михо щекотал самого маленького, показывая, как сокол клевал царя, а потом зловеще произносил: – Разозлился царь Вахтанг и приказал свернуть соколу голову!
– Почему?.. Жалко!..
– Царю пить мешал, потому!
– Пьющего даже змея не трогает!
Михо поднимал прокуренный палец и, ничего не отвечая, прихлебывал из плошки. Потом продолжал:
– Но в этот момент кто-то из слуг зачерпнул воды, выпил – и упал мертвым. Оказывается, выше по ручью сдохла ядовитая змея и отравила всю воду! Вода была отравлена!
– Значит, Сокол хотел предупредить царя! – торопился кто-то.
– Сокол – хороший? – уточнял самый маленький.
– Очень хороший. Светлая память тому безвинно погибшему соколу, который спас царя! – подтверждал Михо под утробное ворчание жены Амалии из окна (с каждой выпитой плошкой ворчание становилось все громче).
Но все знали, что это далеко не все. Так и есть. Михо опорожнял плошку, наливал новую и продолжал:
– Пошел царь дальше. Оторвался от свиты и поднял косматого тетерева, вот такого, как Коция до революции с охоты приносил. Тетерев увлекал его все дальше и дальше в лес. Царь был зол, спрашивал себя: "Если птицу поразить не могу – то как страной править буду?.." Наконец, он выпустил стрелу. Попал. Тетерев плюхнулся куда-то в воду. Посылает царь своего одноухого любимого пса за птицей – не идет собака, хоть ты тресни!.. И так и сяк визжит и пятится, а в воду не идет! И как будто даже зовет!..
– День несчастливый был.
– Или сглазил кто-то.
– Непослушная собака! – понимает самый маленький (ему тоже все время говорят: "иди туда!", "иди сюда").
Но Михо, не вдаваясь в детальный анализ, продолжал:
– Стыдно стало царю, думает: "Если даже собака мне не подчиняется, как людьми править буду?" Чтобы слуги не увидели, самому пришлось лезть в воду за тетеревом. А от воды пар идет, как от кипящего чайника!.. Что за черт?.. Тронул царь воду – а она горяча, кипяток!.. Копьем подтянул убитую птицу – а тетерев будто уже и сваренный весь!.. Зачерпнул воды – горячая и соленая! И такая вкусная – ну прямо как чихиртма[1]!.. Что такое?.. Вначале обрадовался царь. а потом испугался: не отрава ли какая?.. Только этого не хватало!.. Но тут подоспела свита. И лекарь определил, что это – целебная вода, лечащая все болезни, а тетерев и правда уже готов, хоть на стол подавай, только ткемали[2] не хватает... Вот, прямо кушать можно!.. И приказал царь основать на этом месте город, чтобы жители его всегда были здоровы и бодры, а застолья у них готовились бы сами собой, как у нас сегодня!.. Аминь! – поднимал Михо свою плошку.
– А с собакой что случилось? Её царь тоже убил? – интересовался самый маленький.
– Зачем убил?.. Наоборот – наградил по-царски: одел в маленькую корону и посадил рядом с собой на низенький трон.
– Такой?.. – уточнял малыш, показывая на свой горшок, стоящий посреди двора.
А дети постарше удивлялись:
– Верному соколу голову оторвать велел, а непослушную собаку наградил?.. Почему?..
– А вот вы сами подумайте – почему? – прищуривался Михо в апофеозе учительства и, снисходительно выслушав разные предположения (вроде того, что царь пса любил, а сокола ненавидел, или на сокола зуб имел, или вообще с левой ноги в тот день встал), торжественно заключал: – Если бы пес послушал царя – то царю не пришлось бы лезть в воду. И царь не узнал бы, что вода лечебная, целебная и вкусная! И не построил бы нашего святого города!..
– Значит, непослушным быть лучше, чем послушным? – делал свой вывод самый маленький, но отвечать ему было недосуг: взрослые звенели стаканами, пили за город и царя, а шутники предлагали в лице того умного одноухого пса выпить за всех собак – друзей человека, а в лице кошки Писо – за всех кошек (на что Писо всегда отзывалась благодарным мурлыканьем).
В углу двора жила старая Бабулия. Про нее было известно, что она может напускать и снимать джадо[3], а также врачевать и гадать. Во двор часто приходили разные люди, звонили к ней, терпеливо ждали, пока она, стуча клюкой, шла открывать, исчезали за дверью... А потом выходили – довольные и веселые. Мы глазели на все это с большим интересом. У неё в квартире мы никогда не бывали – и Бабулия не приглашала, и взрослые не разрешала. Приходилось довольствоваться заглядыванием в немытые окна, сквозь которые мало что было видно: какие-то огарки мерцают, что-то светится, тухнет, вспыхивает...
Как-то привели женщину с обмотанной головой. Один раз принесли ребенка. Другой раз видели, как к Бабулии пришли люди в военной форме и привели под руки своего товарища. Привозили закутанных в одеяла больных. Появлялись люди в бинтах и гипсе, на костылях и даже в инвалидных колясках. Иногда приходили пары. Иногда – молодые девушки с матерями.
Сама старуха из своей затхлой квартиры не выходила, хлеб носили ей мы. А если кто-нибудь со двора шел на базар, она просила купить ей сыр или курицу. Детей и внуков у нее не было, но деньги водились. И она всегда возвращала нам сдачу от хлеба:
– Купите себе мороженого.
Как-то пару дней не открывались её окна. Соседи залезли через форточку и увидели, что она, мертвая, лежит на тахте под огромным портретом Сталина, а на шатком комоде – Библия и какие-то странные предметы: стеклянная пирамида, шар из зеленого камня, перламутровый веер, проросший ячмень на блюдце, карты со странными знаками, медное кольцо и несколько плошек, входящих одна в другую.
– Ведьма! – сказал в сердцах Вано и сорвал со стены портрет Сталина (он отсидел при нем 5 лет). А утварь с комода сгреб в мешок и выкинул в мусор, строго запретив детям приближаться к нечистой квартире. Входить мы не входили, но мусор раскопали и были рады странным игрушками. Вано, увидев это, отнял их, унес со двора и кинул с Верийского моста в Куру.
На поминках тоже не обошлось без неожиданностей – вдруг сорвался жестяной желоб с крыши и упал прямо возле Вано, порезав ему руку. Вдруг лопнула бутылка с вином и один из осколков влетел в окно, где обычно сидела его жена Амалия (по случаю поминок вышедшая наружу). Вдруг начал скандалить тихий Сашико и перевернул блюдо с хашламой[4]. Вдруг выкипел и застыл комьями поминальный плов, хотя хозяйки не отходили от котла. Иди и не верь после этого в джадо!
В квартире Бабулии поселился её дальний родственник, Мераб. К нему начали таскаться дружки. До утра горел свет, слышались хохот, звон бокалов, шлепки карт и стук катящихся зари[5]. Взрослые недобро переглядывались между собой и называли Мераба картежником и заристом.
Про заристов нам было известно немного: что эти страшные люди целыми днями играют в кости на чью-то жизнь и потом убивают людей. Играют они обычно в Ортачала – а где же еще играть?.. На Майдане торговля идет. На Авлабаре людей много. В Сололаки курды с горы нагрянуть могут. В Ваке начальство ездит. В Сабуртало милиции полно. В Дидубе места мало. На Вере и Плеханова своих игроков хватает, все садики заняты. Или на Кукия играть, за кладбищем, или в Ортачала, под скалами – больше мест нет.
Там, в Ортачала, где прохлада и тень, заристы собирались со всего города. Денег у них не было, и они играли на всякие странные вещи. Особенно, говорят, они любили проигрывать своих родных – мать или сестру. Или играть на убийство первого встречного в очках, шляпе или усах. Или еще на какую-нибудь гадость – вроде зайти в трамвай и изнасиловать кого-нибудь. Не то его ожидала верная смерть от других игроков.
В итоге Мераб плохо кончил – упал где-то с пятого этажа. Взрослые говорили, что его, наверно, выкинули другие заристы, но толком ничего не было известно. А квартиру Бабулии купил один одышливый милиционер с безразмерным животом. И теперь туда таскались голубые рубашки, что тоже очень всем не нравилось. А что делать?.. Джадо, видно, действует и после смерти ведьмы.
В нашем районе, в Сололаки, было трое психов. Приближение безногой старухи Мариам на доске с роликами было слышно загодя по визгу колес и дикому мату, которым она крыла несносную жизнь. Этот человеческий обрубок, уставая грести по асфальту и потрясая колодками, зажатыми в сизых кулаках, застревал где-нибудь в луже и вопил на весь район:
– Будь проклята эта проклятая жизнь!.. Будь проклят этот проклятый Бог!.. Будь проклято все это!..
Дядя Михо высовывался из ворот и сурово приказывал:
– Мариам, хватит, замолчи! Тут дети!
И это, как ни странно, действовало: старуха умолкала и, подозрительно поглядывая снизу вверх, на михоино пузо, ворча по-собачьи, начинала уползать прочь.
– Кого она ругает? – спрашивали мы.
– Больная, несчастная, сумасшедшая! Ругается, бога гневит!
– А почему ее не берут в сумасшедший дом?
– Потому что жалеют ее. Там она сразу умрет, а тут жива. Все жить хотят, – объяснял Михо, выглядывая из подворотни.
Играя во дворе и слыша скрип доски и визг колесиков, мы сразу выбегали на улицу, дразнили несчастную старуху, кидали в нее камушками, а сосед, толстый мальчик по фамилии Мудис, даже подговаривал затащить ее к курду Титалу в подвал и убить. Другие отвечали:
– Жалко, зачем убивать? – а он настаивал: просто так, посмотреть, где у нее ноги отрезаны, за нее ничего не будет, в тюрьму не поведут – она бездомная и никому не нужна.
Но другие не слушались – нельзя такое делать! – и даже помогали Мариам преодолевать подъемы – толкали в её жалкую, мокрую от пота худую спину, а она в отчаянии гребла колодками по асфальту, громко проклиная всё на свете и гневя бога, которого она раньше уже, видно, чем-то сильно рассердила.
Другой юродивый, Гижи-Кола, в сером бобрике волос (неизвестно кем подстригаемом), ходил по улицам с опущенной головой, позванивал ведром и собирал в него всё, что валялось на земле. Он заходил во дворы, клянчил мелочь. Ему бросали с балконов медь. Он радостно совал монеты в рот и ни за что не выпускал их. А мы рассматривали содержимое его ведра, хотя взрослые и приказывали нам туда не совать свои носы. На наш взгляд, юродивый был не так уж и глуп. И то, что поблескивало у него в ведре, казалось очень даже заманчивым. А на елку-новый год он являлся во двор еще и с мешком, куда собирал остатки еды и черствый хлеб.
– Хлеб – ослам! Вино – людям! – значительно пояснял он и жестами просил подаяние.
Была еще и третья помешанная, тихая жуткая немая женщина в черном. Лицо она белила школьным мелом, глаза раскрашивала чернилами. И целыми днями неслышной походкой ходила по району с коробкой из-под туфель подмышкой, а вечером несла хоронить коробку в садик. Все знали, что у неё умер младенец и с тех пор она каждый день хоронит в саду коробку, которую ей выдают продавцы в обувном. Если не дают – то она тихо плачет у прилавка, размазывая чернила по меловым щекам. А районные школьники щедро делятся с ней мелом и чернилами – пусть красится.
– Жертва! – скорбно произносил всякий раз дядя Вано, когда видел Колу, Мариам или слышал о каком-нибудь несчастье.
И, как ни странно, это слово успокаивало: раз жертва – значит, не напрасно, не впустую, значит, так надо было. А кому жертва – тоже ясно: Богу, кому же еще?.. А когда дети спрашивали, почему доброму Богу надо, чтобы молодая Мариам попала под трамвай и ей отрезало ноги, Вано отвечал, что этого никто точно не знает, только один бог, потому что, может быть, если бы Мариам не отрезало ноги, то она попала бы под поезд и ей отрезало бы голову. И потерять ноги куда лучше, чем голову.
И мы притихали, удивляясь божьей прозорливости и щедрости – как это умный бог может всё так предугадать?.. Но, с другой стороны, если Христос страдал ради людей, то ради кого страдают люди? Ради Христа? Долги пожизненные отдают?
Во дворе справлялись все дни рождений, именины, праздники, свадьбы и поминки. Котлы и мангал, еще из прошлого века, стояли в общем сарае. Там же хранились картошка, лук и угли, тоже покупаемые в складчину. Бочки с вином и чачой были спрятаны в подвале. За мясо был ответствен Михо – он брал на своем мясокомбинате самые лучшие куски по самой низкой цене. Раскладные столы и скамьи, сто лет назад забытые кем-то после чьей-то свадьбы, были свалены под навесом возле прачечной.
И вот угли в мангале тихо перешептываются. Мясо скромно румянится на шампурах. В тазу под краном сверкают живые помидоры и бойкие огурцы. Свежий хлеб по-стариковски вздыхает на столе. Сыры пускает слезу. Зелень шевелится. А дядя Михо уже поднимает первый любимый тост – "все поровну и пополам":
– В древности Тбилиси был город, в котором всего было поровну – счастья и несчастья, людей и животных, еды и питья. Если, к примеру, три человека выходили из города, то с другой стороны обязательно тут же входили три других человека...
– А если три коровы? – спрашивал самый маленький.
– Тоже.
– И цыплята? – уточнял непоседа.
– И цыплята, и котята были у бога на полном учете!.. Всё!.. Бог любил наш город и хотел, чтобы в нем всего было поровну... – Михо в винном порыве погружался в детали, широким жестом указывал: – Вон, видите, кошка сидит. Писо, Писо, Писуния!.. И даже последняя кошка стояла у бога в ведомости!.. И если кто-то умирал – то в ту же секунду где-то в городе тут же рождался другой. И что самое главное – люди и звери говорили на одном языке!
Михо пережидал удивленные вздохи и почтительные предположения, какой же это был язык, и таинственно повторял:
– Общий язык! Все понимали друг друга, а, значит, и любили!.. Но вот, однажды, когда любовь стала очень уж сильной, посмотрели люди вокруг, видят: всё хорошо, всё спокойно, все дружно живут и работают. И решили тогда люди и до неба дойти, чтобы ближе к богу быть и чтоб им совсем хорошо стало.
– С богом познакомиться? – предполагал какой-нибудь смышлёныш.
– И это тоже, конечно, – соглашался Михо. – И начали строить башню, надо же до неба добраться, посмотреть, какая там погода, как дела, с ангелами поздороваться, что и как... Да... И так хорошо строили!.. Все вместе!.. Ослов и быков не надо было понукать – они сами носили грузы! Верблюды возили в бочках раствор. Кошки месили тесто для лаваша. А собаки сами резали овец и жарили шашлыки!.. И вот так хорошо они строили, что бог увидел это сверху и испугался. Вот, думает, люди сюда залезут и меня на землю стащат, царем сделают или, чего доброго, вообще убьют – от них всего ожидать можно! И он, с испугу и со злости взял и разбил общий язык на много-много разных язычков, чтобы люди перестали понимать друг друга... И что же? Стройка тут же накрылась, стройматериал растащили, быков разворовали, собаки и кошки разбежались, кто куда. Овец перерезали волки. И начались с тех пор бесконечные войны, склоки и драки – что чьё, что куда и что откуда. А бог сидит себе наверху в безопасности и рад – пока люди на земле грызутся, у него там, на небе, спокойно!
– Хитрый бог!
– Спрятался!
– В прятки играет!
– Да, и стало на земле всё совсем не поровну, – вставлял с вялой угрюмостью Вано (он после отсидки был суров и желчен и мало верил в хорошие прогнозы).
На это Михо, как бы продолжая какой-то старый разговор, довольно жестко отвечал:
– Может быть. Но у нас во дворе все будет по-прежнему. Как было. Поровну и по-братски. Если у тебя нет – я тебе дам. Если у меня нет – ты мне дашь. Если у него нет – мы ему дадим...
– А если у Писо нет – ей тоже дадим? – спрашивал самый маленький, играя с кошкой.
– Обязательно, а как же – она же с нами живет, мышей ловит, пользу приносит. Вот, дай ей этот кусочек!.. Так жили наши предки. Так и мы должны жить. Ты, Вано, сам хорошо знаешь: кто к нам с радостью придет – того вином угостим, такой гость от бога. А кто со злом явится – того мечом встретим: пусть уходит восвояси, откуда пришел. Этот гость от черта!
– Лучше сами куда-нибудь убежим! – говорил вдруг несмышлёныш.
Дядя Михо внушительно качал головой:
– Нет, нам бежать некуда. За нами – Кавказ. Знаете, что такое Кавказ? Это хребет мира! – Он звонко шлепал себя по шее. – Вот что такое Кавказ! Он укроет, спрячет и спасет. А что творится там, в сумасшедшем мире – нас не касается. Тут, – (он тыкал в землю, вызывая наш интерес к травинкам меж камней, на которые указывал его волосатый палец), – тут, в этом дворе, всё должно быть поровну, по-братски и по-человечески. За это выпьем!
И стаканы сдвигались в звенящий букет. И начинались долгие дворовые предания – о том, как меньшевик Коция прятал у себя большевика Гено, а потом Гено вызволял его из ЧК. Как во время войны кормили и поили в подвале немецкую семью, пряча их от Сибири. Как чей-то дядя вынес из огня чью-то бабку. Как старая Бабулия сняла джадо с джемаловой дочки Как еще до войны ночью во дворе появились воры и больная Амалия, сидя в бессоннице у окна, застучала крышкой от горшка и закричала громовым голосом: "Заряжаю ружье, сейчас стрелять буду!" – чем повергла воров в бегство.
А когда доходило до рассказов о том, , или как в молодости на охоте Вано спас своего брата от раненого кабана ("Я дал из двух стволов, один жакан в голову, а другой прямо в сердце!.."), то было ясно, что пришло время выпить за хорошие воспоминания.